ГАЗЕТА НЕДЕЛИ В САРАТОВЕ, № 14 (242) от 16.04.2013
интервью

Александр Романов: Тюрьма дала мне духовный подъем

Комментарии:0
Просмотры: 860

Александр Иванович Романов – член бывшей подпольной организации «Группа революционного коммунизма». Она действовала с 1967-го по 1969 год в Саратове. Помимо Романова создателями кружка были Валентин Кириков, Дмитрий Куликов и Николай Федоров. В августе и сентябре 1969 года все участники ГРК в Саратове, Рязани и Петрозаводске были арестованы КГБ. Они обвинялись в создании антисоветской организации, распространении антисоветской литературы и антисоветской пропаганде. Романова осудили на шесть лет: мордовские лагеря, затем Владимирский централ. 32 года назад Александр Иванович Романов вышел на свободу.

Как прошел он непростой путь от революционного коммунизма к христианской философии? Какие чувства испытывает гражданин к своей стране, выплатившей ему компенсацию около 14 тысяч рублей, на которые Александр Иванович купил две куртки – себе и дочери?

– Александр Иванович, вы считаете себя диссидентом или все-таки революционером?

– Мы считали себя революционерами в широком смысле слова. Для нас революция была качественным скачком от одной общественной формации к другой. У нас не было разговора о том, какой конкретно нам представляется революция, главным было поделиться со своими современниками, ровесниками, наблюдениями за общественной жизнью и выводами, к которым мы пришли.

Выводы такие: официальная идеология, говорящая о создании самой совершенной социальной системы, не соответствует действительности. Декларируемого равноправия, равенства перед законом не существовало. Тогда антисоветской деятельностью называлась даже попытка распространения последних слов Даниэля и Синявского на судебном заседании. Нам случайно попались копии этих текстов. В нашем обвинительном заключении и приговоре вменялось с вину, в частности, их цитирование. Хотя суд, на котором Даниэль и Синявский их произнесли, был открытым.

– Какова была ваша концепция развития советского общества?

– Мы считали существующее общество не социалистическим, а обществом государственного капитализма, в котором вся политическая и экономическая власть принадлежит бюрократии. Ее наличие свидетельствует о существовании особого правящего класса, представителем которой являлась партийная номенклатура.

– Как вы, обычный студент, «нырнули» в революцию?

– Не знаю, какой-то сдвиг настал в конце школьных лет, в начале студенчества.

– У вас было обостренное чувство к несправедливости?

Это вопрос, наверное, психологический. Другие занимались древней историей, а нас четверых заинтересовало то, что приходит вокруг.

– В своих воспоминаниях, опубликованных в журнале «Волга», вы писали: «Это был бы разговор на двух разных языках: мы говорим о фактах, которые видим, а они говорят о вещах, за которые получают деньги. Поэтому, если ты пойман, надо сказать: да, я неправ, иначе тебя сотрут в порошок». Как стирали в порошок?

– В основном это было запугивание, психологическое давление. Шантаж, угрозы. Следователи говорили, что если не будут выяснены какие-то моменты дела, то нас будут судить еще раз по вновь открывшимся обстоятельствам. Нас содержали в камерах со стукачами, с агентами, которые тоже пытались психологически давить. Время от времени зимой нас могли перегонять в камеры, где были разбиты стекла и стоял жуткий холод. Этим нам давали понять, что условия могут стать еще хуже.

– Помните судей, которые выносили вам приговор? Сейчас у вас нет злости к ним?

– У меня уже тогда не было озлобленности, нет и сейчас. Я воспринимал их как чиновников, которые получили определенную установку – посадить. Они были функционерами, механически исполняли волю партии. Чувство безразличия, наверно, было. Мы распространяли информацию, которую считали необходимой, стремились к гласности. А они работали для того, чтобы эту гласность пресекать, потому что она им не выгодна, разрушает почву, на которой они сами существуют. Прошел не один десяток лет – и практически ничего не изменилось.

– Как к вам относились прокуроры и следователи?

– Равнодушно. Иногда можно было заметить раздраженность или, наоборот, проявления лояльности.

– Вы сидели во Владимирском централе. Чувствовалось ли, что в разное время там сидели многие известные личности – Фрунзе, сын Сталина и другие?

– Мы понимали, что это особое место: по режиму содержания, по режиму непрохождения любой информации ни из большой зоны, как мы называли Советский Союз, ни от нас родственникам и знакомым. Попытка полностью отделить заключенных от окружающего мира.

– Вы писали, что «администрация иногда использовала такие особенности психики для своего рода пытки – сажали вместе людей, заведомо несовместимых, иногда даже душевнобольных». Что помогало заключенным уживаться?

– Как это ни странно, общая миролюбивость. Мы понимали, что все в одинаковых условиях, и нужно, находясь в замкнутом пространстве, устанавливать равновесие между своими желаниями и желаниями соседей. В камерах была радиоточка, которую нужно было включить в шесть утра и в десять вечера выключать. А остальное время мы могли слушать или не слушать – зависело от людей. Мы договаривались с Юрием Храмцовым: если после обеда будет звучать классическая музыка – слушаем, если советская эстрада – не будем слушать. У нас никогда не было конфликтов по этому поводу. В замкнутом пространстве камеры надо находить психологическую совместимость.

Отношения у нас были очень уравновешенные. Не было никакой иерархии, независимо от срока, возраста, статьи. Мы никогда не нарушали график внутренних дежурств. Убирались все, независимо ни от чего. Вырабатывался ра­зумный ритм жизни.

– А какие книги были там доступны?

– Там был очень редкий фонд. Библиотека во Владимирской тюрьме составлялась из книг, конфискованных в 30-е годы у тогдашних «врагов народа». На многих изданиях был штамп «библиотека Коминтерна». Я прочитал там 15-томник Герберта Уэллса, который только что вышел. Читал книги по истории Древней Греции, Древнего Египта, средневековой истории, художественную литературу. Можно было выписывать периодические издания; я выписывал «Литературную газету» и журнал «Природа», мои сокамерники – журнал «Новый мир».

– Вы писали стихи?

– Одно стихотворение я написал после окончания следствия перед судом еще в Саратове. Поскольку со мной сидели такие литературно образованные люди, как Олег Воробьев, Иван Сокульский. Другие сокамерники тоже проявляли интерес к литературе. С нами сидел Александр Петров, который говорил, что его литературный псевдоним Агатов и он якобы написал песню «Темная ночь» из кинофильма «Два бойца» – она была очень популярной и по радио постоянно звучала. Написал ли он ее на самом деле, установить очень трудно. Я, как и другие заключенные, делился своими стихами с сокамерниками.

– Пытались ли изымать ваши стихи?

– Нет. Я держал их всегда в памяти. Например, «Сонет о черной неблагодарности», который был опубликован в журнале «Волга». Конечно, я читал его солагерникам. А в письменном виде не хранил. В Мордовии стихи писали Виктор Комаров, Евгений Вагин, московский таксист Иванов, которого даже посадили за них. Самым известным лагерным поэтом у нас был Валентин Соколов. Его псевдоним – Валентин Зека. Сборник стихов Соколова издал, приложив много усилий, Леонид Иванович Бородин – известный политзаключенный, который в конце жизни был главным редактором журнала «Москва». Соколов был нашим лагерным классиком. Остальные писали больше для себя, но давали друг другу почитать. Некоторые свои тексты я писал домой, матери.

– Что было самым сложным для вас в тюрьме?

– Неуважение к человеческому достоинству. У моего сокамерника Бориса Заливако была язва желудка, ему давали больничное питание. А потом внезапно перестали. Неизвестно, по каким причинам. С таким произволом мы не мирились. Несколько человек, включая меня, объявили голодовку. На третьи сутки нашему сокамернику возобновили выдачу больничного питания.

– Тюрьма формировала рабское сознание у людей или на­оборот?

– Я склонен считать, что те условия и тот лагерь, которые существовали в первой половине 70-х, помогали людям преодолеть рабское сознание, лагерь помогал людям осознать свое достоинство, расширить свой кругозор, выработать здравые понятия о том мире, в котором мы живем. Лагерь был некой лабораторией, плавильным котлом. У людей появлялась возможность выбирать и укреплять свой внутренний стержень.

– Вы не жалеете о «Группе революционного коммунизма»? Если бы знали, к чему это приведет, отказались бы от всего?

– Моя деятельность привела меня не только во Владимирский централ, она привела меня к переосмыслению своей системы ценностей. Для меня религиозные ценности стали наиболее значимыми, чем любые другие. Я не жалею об этом. Этот опыт скорее приобретение, чем какие-то потери или падения. Я считаю, это шаг вперед. Для меня тюрьма сыграла роль духовного подъема. Это попытка идти к лучшему.

– Вы считаете систему СССР «государственно-капиталистической». Изменилась ли ситуация в стране сейчас?

– Да, конечно. Та система была тоталитарной. Нынешняя же носит более авторитарный характер. У нас есть возможность разговаривать, результат нашего разговора можно предавать гласности – это показатель другого общества. Времена изменились, система тоже немножко другая.

Разница в росте информативности, возможности получения информации. Ну, вы знаете, все эти протестные движения очень пестрые и неоднозначные. Тут нет какой-то доминанты.

– В 60-х годах она была?

– Было, условно говоря, то, что называлось славянофилами и западниками в ХIХ веке. И та, и другая линия подавлялись тоталитарным режимом. Была попытка нивелировать и действовать в одном монопольном русле. Сейчас возможности у людей гораздо больше. И хорошо, что они имеют возможность самовыражаться, главное, чтобы это выражение вписывалось в рамки закона.

– Как вы относитесь к нынешнему протестному духу?

– Спокойно. Хочу, чтобы было меньше возможностей для столкновения. Я постоянно слышу обвинения в провокации. Любая провокативность мне не симпатична, от кого бы она ни исходила.

– То есть вы не вовлечены в этот поток?

– От общественной деятельности я отошел. На митинги практически не выходил. Я не испытываю ни к кому вражды или неприязни.

– А к сегодняшней монополии власти, с которой боролись, тоже относитесь нейтрально?

– Да. Я знаю, что у нас есть какой-то президент, какая-то дума. Сейчас мне это не интересно. Я аполитичен.

– Полный нейтралитет?

– Власть и оппозиция одинаково далеки от меня. Меня интересует другое. Поэт Лев Рубинштейн недавно говорил, что в Советском Союзе аполитичность – это оппозиционное поведение человека. Это было хорошим тоном – дистанцироваться и не повторять глупости власти. А сейчас аполитичность – это якобы лояльность режиму. В моей ситуации это не одобрение.

Я одобряю то, что сейчас можно свободно купить церковный календарь. До 90-го года это было невозможно. Люди очень быстро забывают хорошее. Для многих это не существенно, для меня важно. Другое дело, в какой мере мы пользуемся этой свободой и живем в ней.

– Вы говорили о необходимости бороться за национальные идеалы. Каковы они для вас сейчас и какими были раньше?

– Наша группа говорила о самоопределении всех наций. Лично для меня не было такой установки. Для меня своеобразие России, русского в том, что Достоевский назвал «всемирной отзывчивостью». Мы живем в стране, которая исторически полинациональна, поликонфессиональна. Большую часть времени ей удавалось сохранять гармонию. Хотя были, конечно, притеснения. Но не было преобладания. Мне очень симпатичны слова Пушкина, в которых он вспоминал Адама Мицкевича: «Он говорил о временах грядущих, когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся». Мы не должны забывать, что насильно мил не будешь. Нельзя навязывать кому-то свою власть, вкусы…

– Сейчас вы посвятили себя христианской философии. В том числе «Философии общего дела» Николая Федорова.

– Этот человек пытался найти взаимопонимание между наукой и религией. Для меня очень важна эта позиция. Религиозные люди зачастую пренебрегают научным знанием, фактически разумом, который дан им от бога. А люди науки часто пренебрегают религиозными истинами.

– Как вы пришли к религии?

– В детстве меня крестили. А первое, что я попросил на свидании в лагере у своей матери, был мой крестик, в котором я был крещен 20 лет назад. Я попал в мир людей, напомнивших мне, что есть более важные вещи помимо социальных теорий. Мне было интересно перенять опыт у моих сокамерников, несмотря на то что всё это пресекалось.

– Не задевает ли вас столь тесный союз веры с современной российской властью?

– Я скорее удивляюсь, чем возмущаюсь. Это должно затрагивать тех, кто этим пиаром занимается. Я считаю, что самый гармоничный принцип был выработан в Византии – принцип симфонии. Такое взаимодействия государства и религии, как взаимодействие тела и души.

– Вы не будете противиться, если такая ситуация возникнет в России?

– Не буду. Это должно быть взаимное движение навстречу друг другу. Наша страна достаточно часто пыталась использовать церковь в качестве инструмента. Тут нужно находить меру. Очень тонкий вопрос.

Оцените новость
0
18 (432)
от 23
мая
2017
ЧИТАТЬ СВЕЖИЙ НОМЕР В PDF архив
1
Хвост, чешуя – дело государственное
Чем больше рыбы, тем крепче продовольственная уверенность.
Наше трезвое счастье
Неожиданно подумал, что знаменитый указ от 16 мая сейчас помнят только пятидесятилетние россияне и, понятное дело, те, кто старше. А ведь кажется, еще вчера только было.
Фронт пошел на бой с мусором
В Саратове состоялся рейд по несанкционированным свалкам.
Размытые тайны прошлого
История маленького села в большой стране.
Хотели 27 миллиардов, а получили в 10 раз меньше
Новый механизм льготного кредитования заработал не для всех.
НАШИ РУБРИКИ:
7 дней с Дмитрием Козенко, pro & contra, «Саратовские страдания», а где-то есть тёплые страны, банковская отчётность, беседы с инсайдером, билет до детства, блогосфера, былое, вы можете помочь, гадание на символе, город, граффити, деду Морозу и не снилось!, деловые женщины, день работников ЖКХ, залп хлопушек, интервью, информация, итоги года, итоги года: культура, итоги года: политика, каталог, конфетти, краем глаза, кстати сказать, максимальное приближение, нам отвечают, ничего смешного!, новости, новости вековой давности, новости полувековой давности, новости полуторавековой давности, общество, объявление, печальные итоги: экономика, письмо в редакцию, политика, получите подарочек!, примите наши поздравления!, путешествия, Радаев. Итоги, разговор у ёлки, регион, реклама, репортаж, с Новым годом!, с праздником!, с юбилеем!, серпантин: день за днём, сновидения, события, спорт, удивило!, фейерверк, фото недели, фоторепортаж, экономика
Реклама


>> ЦИТАТА
архив

Политик Алексей Навальный о России, где президентом стал он
Полная версия интервью

>> СОЦСЕТИ