#запрещённая_профессия. Российские журналисты – об уничтожении медиа

Оценить
#запрещённая_профессия. Российские журналисты – об уничтожении медиа
Фото pixabay.com
Возможно, 2021 год останется в истории России временем окончательного решения властью вопроса независимой журналистики.

Началось давление на неподконтрольные государству СМИ давно, первым сигналом стал захват НТВ. Все годы после, медиа, чья точка зрения «шла вразрез», последовательно, одно за другим, уничтожались. Иногда под корень, а иной раз, формально сохранив прежнее имя, превращались в противоположность себя прежних. Еще раз, помянем НТВ.

Но этот год, все же особенный. Раньше, чтобы поменять редакционную политику, надо было или перекупить СМИ или проделать довольно долгий ряд процедур по его ликвидации – выносить предупреждения, проходить через суды, доказывая их обоснованность и сохраняя видимость законности. Теперь независимые СМИ закрывают по упрощенной схеме.

Министерство юстиции признаёт иностранными агентами издания, получающие финансирование из-за рубежа. На самом деле, этот закон позволяет признать иностранным агентом практически любое российское издание, а после поправок, принятых в конце прошлого года, такой статус может получить и физическое лицо. Первыми «иноагентами» стали «Радио Свобода» и её дочерние корпункты.

К настоящему времени в списке иностранных агентов оказались издания «Медуза», «The Insider», «Первое антикоррупционное СМИ», деловое издание «VTimes.io» и 18 журналистов. «Нежелательными организациями» признаны расследовательское медиа «Проект», фонды Михаила Ходорковского и другие. Фактически, государство стремится зачистить сферу медиа, разрешив работу только государственным информагенствам.

Профессионалы остаются без работы.

И не потому, что они не востребованы, а по причинам иного рода.

«Свободные новости» присоединились к флэшмобу российских журналистов #запрещенная_профессия, который запустило издание «Холод» и поддержали неподконтрольные государству медиа.

Таисия Бекбулатова
Таисия Бекбулатова
главный редактор интернет-журнала «Холод» о давлении властей на негосударственную журналистику

«Мне не так много лет, но в политической журналистике я так давно, что помню не только двойную сплошную, но даже гребаную цепь. Я успела поработать в «Коммерсанте», когда он еще был лучшей российской газетой, и, естественно, в «Медузе», когда она еще не была иноагентом.

Все время с тех пор, как я поступила на журфак, российской журналистике становилось все хуже – но, кажется, так плохо, как сейчас, не было никогда. Издания закрываются уже каждую неделю, звания иноагентов и нежелательных организаций раздаются направо и налево, десяткам независимых журналистов попросту негде дальше трудиться. Многим стало опасно даже находиться в стране.

У нас такая работа, что пафос в ней не очень уместен, но сейчас я его себе позволю.

Я не понимаю, что дальше будет с моей профессией. Кто будет сохранять ее уровень, когда все закроется? Откуда возьмутся профессиональные журналисты, когда этот мрак наконец закончится, если сейчас они все будут выдавлены из СМИ?

Мы редко рассуждаем о таком публично, но сегодня мы в «Холоде» решили запустить кампанию #запрещенная_профессия, чтобы услышать мнение коллег о происходящем. Пока мы еще можем его высказывать».

Ник Лухминский
Ник Лухминский
корреспондент ИА «Свободные новости»

«Давайте по-честному: есть такое распространенное мнение, что одни профессии являются нужными, ответственными, иногда героическими (врачи, спасатели, комбайнеры, иногда учителя, инженеры и водители общественного транспорта, хотя к ним у общества бывает больше вопросов), а другие – как бы не вполне настоящими. Вот, например, журналист может зашибать легкий длинный рубль, а ответственности на нем – никакой. Хуже только блогер-распаковщик.

Что я вам могу на это сказать. Прямо сейчас мы с вами можем наблюдать уникальное явление, доказывающее критическую необходимость существования в каждой стране мира конкурентной либеральной и даже глубоко капиталистической журналистики. Да, речь о Китае и его коронавирусе. В этой стране нет никакой прессы, есть одна глобальная пресс-служба. Там некому хайповать, если происходит что-то подозрительное – даже мысль об этом никому не приходит в голову. Ни расследовательство, ни публицистика там физически невозможны – мертвые не печатают. Это страна, где ленты новостей легко можно заменить генератором случайных достижений народного хозяйства на ИИ-движке, и кто знает – может, это там давно произошло.

Как результат – у всего остального мира нет ни малейшей возможности понять, как именно появился коронавирус и как на самом деле с ним бороться. Именно из-за пропаганды, полностью подменившей журналистику, все поверили в целительность великого китайского локдауна, что запустило цепочку самых разрушительных последствий. Из-за того, что мир решил уважить государственный суверенитет Китая и разрешить ему давить у себя свободу слова, погибло очень много людей, а в будущем погибнет еще больше.

Сейчас Россия рискует превратиться в такое же глубочайше отравленное пространство и сеять еще больше смертей вокруг себя. Не останется в России журналистов – и через пару лет хрен кто вообще сумеет разобраться, что в этой азиатской черной дыре происходит.

Но у меня есть идея, как прямо сейчас это починить. Во всем мире, в том числе в недемократических странах вроде Китая или России, журналистам должны быть предоставлены международные дипломатические паспорта. Напал на журналиста – попал на бабки, убил журналиста – в тебя возможно военное вторжение. Чтобы схема работала, странам первого мира придется осознать, что эти вредные, противные, хитрые, продажные, глупые журналюги – даже если они действительно именно такие – все равно та ниточка, на которой худо-бедно держится спокойствие и равновесие в мире. И их надо спасать, чтобы завтра не исчезнуть самим. Мы – как пчелы. Вроде бы противное насекомое, но исчезнем мы – очень скоро сдохнете и вы. И не помогут ни врачи, ни спасатели, ни инженеры».

Дмитрий Кристов
Дмитрий Кристов
«МБХ медиа», Роскомнадзор заблокировал сайт по требованию Генеральной прокуратуры как ресурс, связанный с организациями, признанными «нежелательными» на территории России

«В начале этого года я начал работать в издании «МБХ медиа». Я знал, с кем аффилированно это издание, но пришел туда не из-за каких-то идеологических соображений по противостоянию нынешней власти.

В 23 года очень сложно отказаться от предложения работать в крупном федеральном СМИ, которое ты ожидал получить, в лучшем случае, к тридцати. Мы не были оппозиционным медиа – просто рассказывали о жизни в России.

Старались показать своим читателям, что они могут гордиться родным краем. Что в России живут добрые, умные и великодушные люди, которые стараются сделать жизнь в своей стране чуть лучше, несмотря на окружающую беспросветную бедность. Мы писали о доходах чиновников, о коррупции во власти – об этом наша редакция узнавала из открытых источников и из официальных сообщений российских силовых ведомств. Мы рассказывали о зимних акциях протеста, потому что нельзя молчать о том, что тысячи твоих соотечественников вышли протестовать против государственной политики.

Вечером 4 августа Роскомнадзор решил, что мы не можем говорить об этом. Ведомство заблокировало «МБХ медиа».

На следующий день я оказался безработным – моё начальство решило не жертвовать свободой и безопасностью сотрудников редакции и объявило о закрытии издания».

Александра Джорджевич
Александра Джорджевич
редактор отдела расследований «Новой Газеты»

«2006 год, кажется. Мне, вроде, 14 лет. Я еду на самое первое настоящее свидание в своей жизни и страшно нервничаю. Январь, мороз, шапки нет. Я стащила мамины белые дорогие кожаные перчатки, которые идеально подходили к белым осенним и очень холодным ботинкам и которые я потеряю в метро – они банально упадут с колен на пол, а я ничего не замечу, потому что буду увлечена только тем, как же все пройдёт. Ему 18, он ужасно взрослый, красивый, у него уже очень непростая жизнь и его знает весь двор соседнего со школой на Кутузовском проспекте дома.

Нас познакомили случайно, но никто и никогда не разговаривал на тот момент со мной так. Как с женщиной. Мы встречаемся у кинотеатра Художественный и идём гулять – сначала вниз по старому Арбату, а потом по бывшему Калининскому проспекту вверх, дальше до Библиотеки имени Ленина. Ведёт он. Я успеваю рассказать, что в этом году планирую пойти поступать в Школу юного журналиста при журфаке МГУ. Сама я там ещё ни разу не была, мы с мамой просто проговорили, что я классно пишу, рассказываю истории, люблю читать прозу и беру призы на школьных конкурсах чтецов, но филологический – это же как-то уныло, право слово, а врожденное чувство справедливости, заставившее меня пикетировать по какому-то протестному поводу кабинет математики в шестом классе – это, конечно, повод пойти на факультет журналистики.

Мы идём по Моховой, говорим про общих знакомых, про кино, и вдруг останавливаемся у дома 9, и он показывает на какое-то желтое здание: «Вот здесь ты будешь учиться». Вот так, это прозвучит как факт. Он скажет фразу очень уверенно, легко и поведёт меня дальше. Мы провстречаемся целых три месяца, а потом расстанемся. Он никогда больше не появится в моей жизни, а я – в его. Но те свидания я помню до сих пор, особенно первое.

Будут в моей жизни потом невероятные друзья, будут много лет КоммерсантЪ-ФМ и лучшего на свете отдела политики Коммерсантъ (с которым мы возьмём топ Яндекса своим увольнением), где-то между ними Иван Сафронов позвонит мне 6 февраля и скажет: «Я подписал сегодня у Яковлева заявление с просьбой тебя перевести ко мне, Джордж, с днём рождения, хватит бегать по этажам».

Дальше будет и до сих пор есть чудесная Новая Газета, которая подарит возможность не только крутых знакомств и текстов, но и возможности эфиров на Эхо Москвы и Телеканал Дождь, а также – большой дружбы с Важные истории.

А что будет завтра, я не знаю. Мне так не хочется видеть своих коллег за решеткой, слать им приветы в другие страны, читать приказ ФСБ, полностью запрещающий работать лично мне, слышать от друзей «Мы поработаем чуть-чуть так, а дальше, ну что, есть и другие профессии, Саш», мне хочется завидовать чужим текстам и учиться у профессионалов, хочется хвастать перед ними же своей работой, искать вместе темы, передавать друг другу талантливых фрилансеров, работать. Мне хочется жить эту жизнь, которая утекает у меня сквозь пальцы, а я больше не могу ее удержать. Силы на браваду у меня кончились где-то год назад, когда стало понятно, что Ваня в Лефортово будет не неделю и не месяц. А затем с каждым закрытым и угнетенным СМИ воли к борьбе у меня становилось все меньше. Сейчас я просто сижу на берегу и смотрю на море. В буквальном смысле, а может и в переносном.

Вчера я долго думала, стоит ли вообще что-то писать, если сказать нового нечего, а кричать про смерть профессии уже просто странно – в 2019 году было относительно свежо, в 2021 попахивает легким сумасшествием. Но молчать все же не могу. Сделаю вид, что просто пройти мимо флешмоба Холод не смогла, так как это издание моей подруги. Выводов нет, рецептов тоже. Высказалась, как и просили, для истории».

Андрей Козенко
Андрей Козенко
журналист «Русской службы BBC»

«В сентябре 2005 года я сидел в отделе «Общество» газеты Ъ на испытательном сроке – и всех панически боялся. У меня были рыжие волосы с уже заметными корнями и красно-оранжево-черный свитер, самое то для покорения столицы. Я писал какую-то заметку про активистов, которые борются с застройщиками в неведомом мне углу Москвы. «Надо, наверное, кому-то позвонить?» – тихонечко сказал я. «И позвони! – весело отреагировали на меня будущие коллеги. – Есть такой чувак, доступен всегда и комментарии – огонь. Навальный его фамилия, запиши телефон».

От волнения первое время выходил звонить из ньюсрума в коридор. Несколько новых для себя матерных слов узнал от девушек из светской хроники.

Но со временем вписался. Я окончательно и теперь уже навсегда влюбился в новостную журналистику – это когда ты фигачишь по десять часов в день, не всегда с выходными, и ни один читатель даже не запоминает твою фамилию; зато на этом Все Держится.

Я переехал из Саратова, когда мне уже был почти тридцон, поэтому довольно быстро разобрался со смыслами. Суть моей работы – быть зеркалом для тех людей и событий, про которые я пишу. Что вы мне показали, то остальные и увидят. А сама ежедневная работа в том, чтобы быть минимально кривым зеркалом. Я это к тому, что мы все слишком разные, стопроцентная концентрация таких понятий как «объективность» или «непредвзятость» возможна разве что в лабораторных условиях. Не ври, не добавляй от себя, не додумывай, дай слово второй стороне, дай как можно больше контекста.

Я был на Селигере и на «Антиселигере», на секретных акциях нацболов и на стотысячных митингах движения «Наши». Я через день звонил за комментариями Людмиле Алексеевой и гулял чуть ли не под руку с комиссаром движения «Наши» Марией Дроковой. «Маша, в вашей политической позиции не все так однозначно», – говорил я (и кто же знал, что Маша воспримет это так буквально!).

Я ходил кругами вокруг лагеря активистов в Химкинском лесу и говорил: ребята, ну вы сделайте что-нибудь, а я про вас напишу – есть такая штука как информационный повод, и я не могу без нее. Активисты в ответ предлагали не заморачиваться и искупаться в Клязьме. Потом на них напали – и понеслось.

Я подрабатывал в Российском фонде помощи и писал про шестилетнюю девочку из Волгограда У нее был порок сердца, лицо синего цвета и цена операции в Германии – 2 млн евро. Я написал репортаж про то, как мы с ней играли, читатели собрали сумму за день, а я от эйфории в тот день даже в метро зайти не смог, просто дошел пешком от редакции на «Соколе» куда-то в район «Икеи» на Ленинградке.

Через год мне с непонятного адреса прислали на емейл фотку какой-то милой первоклассницы с цветами и явно в парадной форме. Первая мысль: «Что за черт, я бы знал». И только потом увидел фамилию отправительницы – мама той самой волгоградской девочки.

Я писал эксклюзив на первую полосу: годовые квоты на какие-то суперважные операции по чьей-то тупости закончились к июлю. Центр первой полосы, я в 11-м часу вечера пошатываясь иду спать. На следующее утро читаю новости: президент Медведев поручил немедленно разобраться и отрубить руки виновным, квоты взяты под три особых контроля. Ну а я, чего я, иду в бухгалтерию за премией. Лучший материал номера, 50 долларов.

Сейчас я понимаю, что был абсолютно счастлив. Окей, в личной жизни первые несколько лет был страшнейший бардак, но я был абсолютно счастлив и на своем месте.

Когда в 2011 году в Ъ пришел Усманов, когда уволили Максима Ковальского, когда на мои митинги вместо меня начал ходить специальный корреспондент из кремлевского пула, я воспринял это как какой-то перегиб на месте, эксцесс исполнителя. Ужасно расстроился и при первой же возможности ушел в «Ленту.ру». Был бы совсем умный, то еще тогда пошел бы учить английский.

Но вообще журналисту тогда запросто можно было перейти с одной работы на другую, представляете.

Про два года в «Ленте.ру» чего говорить подробно, если все это время я себя чувствовал как один из «Битлз». В звездной болезни меня обвиняла даже жена, а я обижался. Часто ли вы давали автографы незнакомым людям у станции метро «Рижская»?

Нет, «Медуза» (внесена в реестр СМИ-иностранных агентов) была еще более драйвовым изданием. Только тогда я уже всерьез начал задумываться, что со мной происходит не так? Чем больше у меня профессиональных скиллов, тем хуже ко мне относится государство. И тем дальше я от него удаляюсь даже географически. И со мной ли это происходит не так.

Я выходил из редакции на перекур, а мимо проходили солдаты в форме НАТО. За три года в Риге я так и не смог к этому привыкнуть.

Я приезжал в Москву и вполне реалистично представлял, что у меня проходит обыск. За что? Понятия не имею, я и на красный свет-то редко перехожу дорогу. Но я поговорил об этом с друзьями-коллегами – и они тоже вполне живо себе это представляли. А сейчас уже к ним и приходят.

Я вспоминал тусовки в кабаках «Никитского треугольника» и поражался тому, какое количество их участников уехали из России.

Дальнейшее – это все более и более короткий пунктир. Похороны одной редакции, массовый исход из другой, третьей. Вот я уже стою у посольства России в Лондоне с плакатом «Свободу Ивану Голунову», чувствуя себя невероятно глупо; англичане, простите хотя бы за кириллицу. Вот я проснулся и смотрю, как люди из ФСБ вяжут Ванечку Сафронова – сразу же понимая, что чудес в этой истории ждать не стоит. Вот первые иностранные агенты, вот первое СМИ – нежелательная организация. Алло, я просто журналист, пытался делать свою работу, и коллеги тоже пытались.

Юля Лукьянова (персонально признана иностранным агентом) из нежелательного «Проекта» (Генеральная прокуратура признала «нежелательной» американскую организацию Project Media (издатель независимого российского медиа «Проект»), не так давно написала в твиттере, что с ее курса журфака в независимую журналистику ушло два-три человека. Сама Юля закончила этот журфак от силы три года назад, и привет, государство награждает лично ее плашкой ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ (МАТЕРИАЛ) СОЗДАНО И (ИЛИ) ПФФФФФФФФФФФ.

Отличный старт карьеры, после пресс-конференции ожидается фуршет.

Конечно, это никакой не конец, мы из слишком молодой страны, ее еще долго будет качать то в одну сторону, то в другую. Просто жизнь одна – и происходит прямо сейчас. И иногда завидуешь колумнисту из газеты со 170-летней историей, который пишет: «Основная проблема в том, что у нашего премьер-министра детей больше, чем принципов».

Но пусть будет каждому свое».

Юлия Дудкина
Юлия Дудкина
специальный корреспондент «Холода»

«Недавно ко мне обратились из одного студенческого издания и попросили написать пару абзацев о том, какие советы я дала бы себе из прошлого по поводу профессии. И я написала примерно такое: «Дорогая, ты все еще думаешь, что твоя работа будет веселой, что вокруг – сплошные красивые городские СМИ и модные «взрослые» журналисты с классными расследованиями. Ты так спешишь скорее что-то сделать, чему-то научиться. Но ты даже представить себе не можешь, что через 7-8 лет каждую пятницу кого-нибудь будут объявлять иноагентом, закрывать, что друзья станут уезжать. Пока у тебя есть возможность, отдыхай и спи побольше, занимайся спортом, иди на терапию, береги силы. Они тебе понадобятся, потому что дальше станет очень сложно».

Уровень тревоги зашкаливает. Даже когда пишешь про совершенно безобидные вещи вне политики и экономики, все равно не знаешь, когда в тебя прилетит – мы все как будто сидим в одном окопе, куда стреляют наугад. Уже не получается никак спрогнозировать реальность, потому что она никакой логике давно не поддается. Я никого не призываю уже даже оставаться в профессии, не хочу говорить ни о какой стойкости и героизме. Я и от себя его, честно говоря, не требую и не жду, я просто хочу делать интересные штуки до тех пор, пока не исчезнет возможность. Я хочу всех попросить только беречь себя. Я надеюсь, что-то однажды станет по-другому, и мы все спокойно будем делать то, что любим. Но вряд ли очень скоро. А до тех пор – друзья, держитесь».

Фёдор Крашенинников
Фёдор Крашенинников
журналист и политэмигрант

«Вчера все писали о том, как начали заниматься журналистикой. Особенно трогательно было читать истории молодых коллег, которые пришли в эту профессию в последние годы и сразу пошли по судам и тюрьмам.

Моя история проще, смешнее и романтичнее. В детстве я хотел стать писателем, а потом – политиком. В итоге я поступил на Философский факультет (два года учился в Алма-Ате и потом перевелся в Екатеринбург).

И вот уже в Екатеринбурге в университете мне нравилась одна девушка с журфака и чтобы доказать ей, что писать статьи и я могу, я написал статью в газету «Уральский университет» про, вообразите себе, университетский конкурс каких-то там танцев. Дело было в 1995 году, как мне помнится. Ну или в начале 1996.

Ну и потом я стал постоянно что-то куда-то писать (иногда и довольно глупые вещи в довольно спорные издания – но тогда еще не было интернета и статьи именно что печатались на бумаге и это уже казалось мне чудом).

Между прочим, под псевдонимом «Федор Сухов» я что-то писал даже в «Лимонку» еще в ту, боевую и задорную. Ну и вот, а в 1998 году я начал работать в настоящей газете и жить гонорарами. Оказалось, что совмещать писательство и политическую деятельность очень даже можно. Тогда политическая журналистика в Свердловской области выглядела совсем не героической и не особо опасной работой – в конце 90-х нынешние жестокости показались бы нереалистичной антиутопией.

Короче говоря, казалось, что журналистикой можно жить и даже неплохо, а политика – это не выбор между героизмом и лизоблюдством, а просто сфера деятельности. Потом я даже стал владельцем и руководителем медиа и если бы дело происходило в какой-нибудь европейской стране, сейчас бы я наверное был довольно богат.

Но уже в начале 2000-х ситуация начала портиться (привет тем, кто думает, что все плохое началось на их памяти). В 2003 году меня довольно сильно побили в подъезде дома и мне стало понятно, что все не так просто и совсем не безопасно.

В 2017 году областные власти добились того, чтоб я ушел из руководства и владения медиа-проектами и я вернулся к журналистике. Я успел побыть автором множества федеральных СМИ, часть которых уже признаны иноагентами или экстремистами, а некогда любимые «Ведомости» превращены в унылое провластное позорище. Если восход и расцвет отечественной политической журналистики в 80-90-е годы прошлого века я видел со стороны, то ее закат я, к сожалению, наблюдаю изнутри и это очень грустно: я вижу, как путинские каратели ломают судьбы хороших людей, знакомых мне лично или виртуально, но не знаю, что лично я могу с этим сделать – кроме как писать и говорить об этом везде, где еще можно.

Радует только то, что сегодня у нас есть интернет и разные способы монетизации журналистского труда, так что есть куда бежать и чем жить. Так что желаю всем не терять оптимизма, хоть это и очень трудно».

Константин Бенюмов
Константин Бенюмов
редактор телеканала «Настоящее время» (Внесён российским Министерством юстиции в реестр СМИ-иностранных агентов)

«В 2012 году я работал в «Ленте.ру» редактором новостей. До этого я успел поработать в «Коммерсанте» и РБК. Этот опыт я очень ценю, но, как я сейчас понимаю, никаких осознанных мыслей о журналистике у меня в то время не было.

Появились они, когда, сменив за 5 послеинститутских лет и столько же мест работы, я оказался на телекенале RT.

Времена это были по нынешним временам вполне себе мирные, идеологических войн особо не велось, серьезных конфронтационных сюжетов в повестке не было. Более того, по сравнению с тем, что показывали в 2009 году Первый канал и Россия, новости RT выглядели куда лучше: там существовали стандарты (требовавшие комментария второй стороны) а работа на иностранную аудиторию означала, что просто молчать о некоторых российских событиях, о которых молчало собственное ТВ, как-то не получалось – потому что эта аудитория могла узнать о происходящем из европейских и американских СМИ и агентств.

Но я очень хорошо помню, как после очередной Стратегии 31, когда на Триумфальной побили какое-то рекордное по тем временам количество людей, и весь мир об этом гудел, на RT весь день крутили сюжет про то, как Саакашвили разгоняет водометами мирных протестующих в Тбилиси.

Не знаю, почему именно этот эпизод показался мне тогда верхом информационной несправедливости – но именно тогда я понял, что журналистика так не работает. Должен сказать, что у меня не было никаких проблем с существованием RT «как государственного СМИ, через которое Россия транслирует свою точку зрения на события в мире» – просто я решил, что сам хочу заниматься чем-то другим. Например, новостной журналистикой. То есть честно рассказывать читателю о важном, не используя, к примеру, конфликты в другой стране для ухода от разговора о том, что происходит в моей.

В общем, в 2010 году я пришел в «Ленту.ру», занимался два года новостями и международкой, а в конце того самого 2012-го, из которого глупая картинка, стал редактором раздела об интернете и СМИ. Следующие полтора года мы занимались тем, что вели хронику наступления власти на журналистику – тогда это называлось гребаной цепью – а в 2014 году сами стали звеном этой цепи.

Честно говоря, уже тогда было понятно, что все, что осталось в российской журналистике (а на тот момент оставалось очень много хороших независимых изданий, и даже появлялись новые), – временно.

Следующие годы я провел в «Медузе», работая редактором и специальным корреспондентом. Довольно долгое время «Медуза» была островом свободы и пережила разгоны и закрытия не одного десятка российских изданий. В то время меня часто спрашивали, почему Кремль вас никак не запретит или не арестует ваших московских журналистов?

Ответа было два. Первый я формулировал так: Кремлю нет нужды массово закрывать издания, а уж тем более персонально охотиться на неугодных журналистов – времена нынче не те, да и хлопотно. Второй был чуть более правдивым, но озвучивать его не хотелось: это вопрос времени.

Для меня, как и для большинства моих коллег, первый вариант ответа потерял актуальность летом 2019-го, когда в Москве задержали Ваню Голунова. Все, что продолжается с тех пор, – бесконечный, беспросветный тлен.

Я не знаю, что сказать себе и моим коллегам, которые два года спустя обнаружили себя иностранными агентами, сотрудниками нежелательных организаций, бог знает какими еще врагами народа – только за то, что считали свою работу полезной для общества и хотели делать ее честно».