«На пенсии есть время подумать и снять лапшу с ушей». Как живется представителям «ядерного электората», которым перед каждыми выборами дают больше всего сладких обещаний

Оценить
«На пенсии есть время подумать и снять лапшу с ушей». Как живется представителям «ядерного электората», которым перед каждыми выборами дают больше всего сладких обещаний
Перед выборами граждане старшего возраста становятся главным адресатом обещаний кандидатов. Осчастливить пенсионеров клянется каждый претендент на мандат. Представители партии власти считают электорат «60+» своей безусловной добычей.

Пенсионеры рассказали «Свободным» о том, что думают о современной политике и как частная биография отражает историю страны.

Безбашенная

«Мне 62 года, но я не чувствую груза лет, —  говорит Зоя. — Очень важен внутренний настрой. Я не настраиваюсь на плохое. Оно само приходит, если суждено. Но добрых людей на свете больше.

Наша семья родом из Башкирии. У дедушки с бабушкой было много лошадей, коров, овец. Мама была тринадцатым ребенком, единственной девочкой. В 1930-е семью раскулачили. В 1937 году дедушку Карима арестовали, по решению тройки НКВД расстреляли, обвинив в «провокационных слухах о голоде». В 1989 году дедушку реабилитировали. Как только стало можно, мы с мамой попытались узнать что-то о судьбе деда, но... Мамин старший брат (он служил в милиции) сказал, что копаться в прошлом не надо.

Бабушка не пережила ареста мужа. В пять лет мама осталась сиротой, выросла в детдоме в Уфе.

Однажды она поехала в село к друзьям. На танцах в клубе ей накинули на голову тулуп, силой усадили в сани и отвезли к жениху.

Страна готовилась запускать в космос спутник, а в деревнях еще крали невест. Когда мама — модница и красавица, за черные кудрявые волосы ее звали цыганкой,  —  увидела будущего мужа, она была в шоке. На фронте отец получил лицевое ранение, у него не было половины щеки. 

Я с детства была безбашенной. Боролась за справедливость. В школе била мальчишек, если они обижали девочек. В 10 лет выбила семье квартиру. Мы жили в одноэтажном домишке с текущей крышей. Я пошла в райсовет, написала заявление — и нам дали двушку в двухэтажке!

После школы я хотела поступить в экономический институт в Уфе. Но мне, татарке, посоветовали ехать в Казань или куда-нибудь в Россию. Сейчас Советский Союз идеализируют, якобы там была сплошная дружба народов. На самом деле, национальный вопрос был всегда. Башкирия — многонациональная республика. Но не «плавильный котел». Например, у нас были поселки, где жили депортированные поволжские немцы. Там было красиво, очень чисто. Между собой немцы говорили на своем языке и женились на своих, изредка — на русских. На мусульманках — однозначно нет. Так же и татарские бабушки учили нас не доверять русским, мол, у них камень за пазухой.

Я всё-таки получила экономическое образование и 22 года работала экономистом районного узла связи. Здание РУС и все социальные учреждения поселка были на одном берегу реки Уфимки, наш дом — на другом. Каждое утро я на весельной лодке или моторке возила детей в садик и школу.

Однажды ранней весной Мишенька, младший сын, опрокинул на себя ведро кипящей похлебки для поросят. Я его тут же раздела, поставила в таз, облила подсолнечным маслом из трехлитровой банки. Завернула в простыню и понесла в больницу. По реке шел лед. Ни один лодочник не согласился нас переправить. Муж на руках перенес Мишеньку на другой берег и вернулся за мной. Помню каждый свой шаг. Встаю на льдинку — она проваливается под ногой в черную воду, но я успеваю шагнуть на следующую. На обоих берегах люди стояли и молились за нас. Наверное, поэтому мы не утонули.

В 1990-е отрасль связи акционировалась. По заданию гендиректора я объезжала акционеров и за небольшую цену выкупала у них акции. Говорят, их задорого перепродавали за границу. Прибыль от этого оседала у людей гораздо выше меня. А вот бандиты приходили ко мне. Прямо в кабинет, человека по три-четыре. С автоматами. Или по дороге домой караулили на машинах. Я не плакала никогда. И о смерти не думала. Я была очень красивая, меня не били. Отвечала, как можно спокойнее: денег нет, акций и списков акционеров тоже нет. Ну что с меня взять? Они и уходили восвояси.

Я хотела уйти с этой работы. Начальство не отпускало. Как-то раз руководитель сказал, что, если попытаюсь уволиться, детей своих не увижу.

Однажды младший сын и дочка не вернулись с прогулки. Я ждала до одиннадцати часов вечера. Побежала в милицию. Утром взяла фотографии, пошла по поселку. Спрашивала: вы не видели этого мальчика и эту девочку? Люди отводили глаза. Было понятно, что видели, но боятся говорить. 

Операторы на АТС меня любили. Рассказали, с какого номера был последний звонок на наш домашний телефон. Через три дня я нашла Мишу. Он был в заброшенном общежитии привязан к батарее, голый, весь избитый. Отвела его домой, отмыла. Боялась класть в больницу, чтобы не добили. Друзья из училища сидели у него в палате, охраняли.

Дочку тоже нашла. Поздно. Тело было спрятано под железобетонными плитами. Ей было четырнадцать.

До сих пор не знаю, зачем нелюди это сделали. Я обращалась в милицию и прокуратуру от районного до республиканского уровня, нанимала адвоката. Сейчас не хочу ворошить. Закон никого не покарал, но от Аллаха-то не уйдешь. Сейчас из них в живых не осталось никого.

В 2000-х я уехала из поселка в Уфу. Таксовала. На жигулях-семерке стояла у вокзала. Предпочитала дальние рейсы. Ночью спокойнее: на трассе нет фур, пассажиры спят. Помню, как летом жарила яичницу прямо на капоте: сворачивала тарелочку из фольги, разбивала туда яйца — и через пару минут они запекались.

Знакомые посоветовали заняться теплицами. Выгодное дело: закупить мицелий, набить мешки — с каждого можно получить четыре-пять урожаев. Рестораны раскупали мои вешенки и шампиньоны на ура.

Переехала в Бугуруслан. Купила на заводе в Тольятти ВИСы-рефрижераторы, открыла пельменные цеха. Я ставила цену рублей на пять меньше, чем у конкурентов, завоевала рынок. 180 точек в Оренбургской, Самарской областях, Башкирии закупали мою продукцию. Местное купечество на меня обиделось. Предложили мне убраться подобру-поздорову. Я решила бороться. Стремления к самосохранению у меня меньше, чем вредности. Думала: пойду законным путем и одержу победу. Ага-ага. Дошла до Нургалиева и Чайки. В ответ получила отписки. Всё у меня отжали.

Где я только не работала! На стекольном заводе, в минздраве, на олимпиаде в Сочи и в других организациях. Есть такой риторический вопрос: если ты такая умная, то почему такая бедная? Я нашла ответ: потому что не ворую. 

В Саратове познакомилась с мужем Виктором. Он был для меня всем. Другого такого человека я в жизни не встречала.

Виктор был гвардии прапорщиком ВВС. Отслужил в армии 30 лет, воевал в Афганистане, работал на радарных установках. Как участник боевых действий имел право на получение квартиры. Но его поставили не в льготную очередь, а в обычную. Мы подсчитали, что ждать пришлось бы 440 лет.

Виктору нравились Навальный и Платошкин. Мне — только Навальный. Мы с мужем договорились не говорить о политике, чтобы не ссориться. На выборы я в последние годы не хожу. Зачем? Там все без нас решено.

Виктор умер в феврале от ковида. Даже в такой момент государство показало себя. Семьям тех, кто умер от коронавируса до 31 декабря 2020 года, выплачивали по 50 тысяч рублей. А с 1 января — ничего, как будто эпидемия закончилась». 

«Я до сих пор идеалистка»

«Прошлым летом, когда было голосование на пеньках, я разговорилась со старшей по дому, удивилась: неужели кто-то проголосует за обнуление? Она меня так пристыдила! Сказала: «Надо поддерживать Путина, иначе нас поглотит Америка». Вроде, образованная женщина, замужем за офицером,  —  рассказывает Наталья Николаевна. — Хотя я ведь тоже была когда-то убежденной коммунисткой, верила в светлое будущее. Это был конец 1970-начало 1980-х. Вокруг меня были интеллигентные люди, горящие своим делом. На праздниках в нашем доме за одним столом собирались ректоры трех вузов. Я с детства упивалась Толстым. Родители выписывали «Новый мир», «Иностранку», «Науку и жизнь». Иногда редкие книги нам давали на одну ночь, и мы с папой читали по очереди: я до полуночи, он — до утра. У меня не было оснований сомневаться, что страна развивается.

Всё это волшебство было в нашей жизни благодаря папе. Он был хирургом. Многие говорят, что гениальным.

После мединститута папа по распределению работал на Байкале. Лекарств в послевоенные годы почти не было. Папа стрелял нерп. Их жир использовали для лечения больных.

Мама была операционной сестрой. Дедушку по материнской линии раскулачили. По доносу соседа забрали его и корову. Бабушка одна вырастила семерых детей. В 1941-м старшие сыновья ушли на фронт. Бабушка пекла хлеб на весь колхоз. Мама, ей тогда было семь лет, с младшим братишкой ездили в тайгу за дровами. 

В 1990 году папу выпустили на медицинскую конференцию в Данию. Датчане, знавшие о его уникальных операциях, решили подарить ему мобильный госпиталь. Нужно было найти в Саратове площадку, где разместить оборудование. Городская администрация отмахнулась. Папа через друзей нашел спонсоров, которые были готовы отремонтировать заброшенное помещение. Но в последний момент советские власти не разрешили ввезти госпиталь. Не сообразили, как оформить подарок из капстраны. Или не захотели признавать, что великая держава нуждается в зарубежной технике. Папа этого не перенес. Сгорел от онкологии.

В 1990-е маме по полгода не платили пенсию. Она жила в ужасе, думая, что обременяет нас. Может, это стало причиной ее инфарктов и инсультов. Однажды у булочной я увидела старшую сестру. Сестра работала врачом и давно жила отдельно. Она плакала, потому что у нее не хватило денег на батон.

Сейчас, глядя на события со стороны, невозможно понять, как мы это выдержали. Это ведь нереально. Но тогда я действовала по принципу: я советская женщина, я всё могу.

По образованию я экономист. В то время работала главным бухгалтером. В 6.00 — гимнастика, холодный душ, всех накормить, прическа, макияж и вперед! День пролетает. К ночи всех уложу и, счастливая, сажусь делать отчет. Действительно счастливая, потому что никто не мешает. Открываю документы — и понимаю, что всё плывет перед глазами. Однажды с четвертого этажа, где находился мой кабинет, меня вынесли на руках — я не могла ходить. От работы кони дохнут, а женщины — нет, у меня ведь ребенок.

Дочь поступила в музыкально-эстетический лицей. В одном классе с ней училась дочь киллера. Мы дружили с его женой, прекрасная женщина. Наверное, она догадывалась о профессии мужа, но что тут поделаешь? Когда живешь внутри эпохи, ее специфика кажется обыденностью. 

В нулевые годы якобы пришла стабильность, но именно в это время меня трижды увольняли, причем незаконно, по барской прихоти начальства. Я поднимала связи, обращалась в службу занятости, проходила курсы переобучения. Но с каждым разом найти новую работу становилось сложнее. Моя блестящая трудовая книжка действовала против меня. На руководящие должности меня не брали из-за возраста. На низшие — потому, что это якобы подозрительно: почему высококвалифицированный специалист согласен на всё, вплоть до места уборщицы?

Однажды меня не приняли потому, что я пришла на собеседование в пальто от кутюр. Оно осталось от прошлой жизни, а купить другую одежду было не на что. На самом деле, мы выживали на 4 тысячи рублей пособия по безработице. Я старалась полноценно кормить дочь, чтобы она могла учиться, а сама жевала кукурузные хлопья. Они забивают чувство голода. От такого питания организм начал разваливаться. Я брала рукой волосы и вынимала прядями. Зубы, ногти, пятки — всё пришло в негодность.

Самый долгий период безработицы длился несколько лет. Спасло меня то, что я начала писать — рассказы про любовь и стихи. Публиковалась в университетском альманахе. В интернете переписывалась с поклонниками из других стран. Сохранила самооценку и прокачала английский. Если бы не это, во что бы я превратилась — в согбенную бабулю, у которой всё плохо?

Последним местом работы было региональное отделение «Яблока». На выборах 2011 года я видела самые наглые фальсификации. Председатель комиссии, как это обычно бывает, притащила к сейфу кадки с фикусами со всей школы. Во мне 46 килограммов. Видимо, она не заметила меня за растениями и прямо на моих глазах вытащила пачку бюллетеней для вброса. Ночью члены комиссии вписывали мертвые души в книги избирателей. Паспортные данные у них были, ведь кандидатом от ЕР шел хозяин местных ТСЖ. Когда я попыталась что-то сказать, три пьяные тетки (они пили прямо на участке) поперли на меня и вызвали полицию. Наутро у меня от нервов открылось кровотечение, я попала в больницу. Прокуратура и Следственный комитет на мои жалобы не отреагировали.

Думаю, педагоги в комиссиях понимают, что идут против людей и совести. Могла бы я представить на их месте своих учителей? Мою классную руководительницу, участницу войны, которая с пятого класса водила нас в пешие походы по области (ее уже нет, но благодаря ей наш класс дружит до сих пор)? Нереально. Мы другие книжки читали.

Многие пенсионеры, действительно, верят в предвыборные сказки. На полном серьезе спрашивают: как это может быть неправдой, если об этом сказали по телевизору? Люди рады обманываться. Видеть реальность бывает больно. 

Может, я до сих пор идеалистка, но я уверена, что с людьми надо говорить. Причем именно на пенсии у многих появляется время, чтобы анализировать информацию и снять лапшу с ушей.

Несколько лет в разговоре с подругой я назвала крымские события аннексией. Подруга чуть не с кулаками на меня накинулась. Она работала топ-менеджером в крупной компании, пахала, не поднимая головы. Я помню по себе: вернувшись домой, хочется выть от усталости, какое уж тут критическое мышление. Теперь подруга вышла на пенсию. Стала читать разные источники и поменяла свое мнение.

Сейчас я получаю минимальную пенсию — 11349 рублей. 7 тысяч уходит на ЖКУ, телефон, интернет. Остается только на еду. К счастью, я люблю макароны. Мяса не ем много лет. Иногда позволяю себе рыбу. Каждый день съедаю по яблоку и по пять орешков миндаля, чтобы поддерживать баланс витаминов и минералов. Выходить в свет удается благодаря подругам: одна работает в консерватории, у нее бывают пригласительные на концерты, другие иногда дарят билеты в театр.

Конечно, у меня есть мечты материального характера. Номер один — стиральная машина. Старая работает 17 лет, вы не представляете, какое это счастье! Номер два —  ремонт в квартире, которого не было уже пятнадцать лет.