«Тюремный» ученый, не похожий на заговорщика

Оценить
«Тюремный» ученый, не похожий на заговорщика
Две саратовские страницы из жизни шлиссельбургского узника

Автор многочисленных работ по химии, физике, астрономии, математике, истории, почётный член Академии наук СССР Николай Александрович Морозов (1854–1946 гг.) прожил долгую, удивительную жизнь. В ней есть и саратовские страницы.

Николай Александрович был старшим среди семерых детей ярославского помещика, женившегося на крепостной крестьянке – дочери кузнеца. Девушка поразила своего молодого барина необыкновенной красотой, интеллигентным видом, грамотностью и страстью к чтению. Любовь к чтению мать прививала и детям, благо в помещичьей библиотеке насчитывалось около трёхсот томов художественной и научно-популярной литературы. Получивший хорошую домашнюю подготовку, Николай Морозов поступил сразу во второй класс Московской классической гимназии, продолжая самостоятельные внеклассные занятия по естественным наукам, а «с пятого класса начал бегать в Московский университет заниматься по праздникам в зоологическом и геологическом музеях» и слушать лекции.

В старших классах Морозов познакомился с радикально настроенными студентами, поставившими своей целью просвещение народа. Его захватили идеи «хождения в народ», а «более всего повлияла романтическая обстановка, полная таинственного, при которой всё это совершалось». Юноша оказался перед дилеммой – «продолжать свою подготовку к будущей научной деятельности» или идти с новыми друзьями «на жизнь и на смерть и разделить их участь». После мучительных колебаний Николай Александрович решил, что потеряет к себе всякое уважение, если отречётся от своих друзей.

Гимназия осталась незаконченной. Морозов под видом то ученика кузнеца, то рабочего, то пильщика леса погружался в деревенскую жизнь, чтобы распространять нелегальные издания, нести народу слово правды. С такой же целью весной 1878 года он оказался в Саратове. Вместе с Верой Фигнер и Александром Иванчиным-Писаревым он поселился в домике на берегу Волги (место нахождения домика, к сожалению, неизвестно). Пока искали способы устроиться где-нибудь в деревне, познакомились с местной свободомыслящей молодёжью.

Один из этих молодых саратовцев позже так вспоминал о Морозове: «Когда разговор, что так часто бывало, сводился на литературу, на поэзию или принимал шутливый и весёлый характер, то первое место в живой словесной перестрелке занимал молодой человек лет 23–24, стройный, хорошенький, с нежным цветом лица, с ясными глазами, в которых самый опытный сыщик не увидел бы ничего говорящего о том, что вот это – «заговорщик».

Именно Морозову открыли саратовские борцы за справедливость свой план физического устранения полицейского пристава, делавшего карьеру выискиванием не сочувствующих монархии лиц. Николай Александрович одобрил задуманное. И только благодаря настойчивой просьбе Иванчина-Писарева не совершать такой дерзкий акт, чтобы не вызвать наплыва жандармов в Саратов, план остался неосуществлённым.

Тем временем Морозов всё больше сомневался в успехе длительной и терпеливой работы в народе. Его товарищи, видя, что он чувствует себя в Саратове отрезанным от настоящей жизни, согласились на отъезд Николая Александровича в центр и поручили ему исполнять обязанности связного между столичным кружком «Земля и воля» и их группой. В 1881 году Морозова арестовали и приговорили к пожизненному заключению в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, позже – в Шлиссельбургской крепости. Отцу Николая Александровича с великим трудом удалось связаться с лечащим врачом равелина и получить в ответ: «Морозову осталось жить несколько дней».

Николай Александрович буквально силой воли смог отодвинуть смерть, одолеть несколько приступов цинги и выкарабкаться из туберкулёза. «Цингу я инстинктивно лечил хождением, – вспоминал он, – хотя целыми месяцами казалось, что ступаю не по полу, а по остриям торчащих из него гвоздей. И через несколько шагов у меня темнело в глазах так, что я должен был прилечь. А начавшийся туберкулёз я лечил тоже своим собственным способом: несмотря на самые нестерпимые спазмы горла, я не давал себе кашлять, чтобы не разрывать язвочек в лёгких, а если уж было невтерпёж, то кашлял в подушку, чтоб не дать воздуху резко вырываться». Спустя годы врачи с удивлением обнаружили в правом лёгком Николая Александровича огромный рубец, от плеча до поясницы, и несколько поменьше – в левом.

Преодолев болезни, Морозов с жадностью набросился на книги, которые постепенно стали давать по заявкам заключённых всё в больших количествах. Он с головой погрузился в науку. Тюремщики решили проверить, есть ли какой-то смысл в записях Морозова, не бред ли это. Без указания имени автора его исследование передали самому Менделееву. Дмитрий Иванович высоко оценил труд и пожелал познакомиться с автором, в чём ему, конечно, было отказано.

Когда в 1905 году начавшаяся революция освободила узников, Морозов начал активно издавать свои «тюремные» труды. Естественный факультет Высшей вольной школы избрал его приват-доцентом. Николай Александрович много ездил по стране с лекциями. В апреле 1907 года газета «Саратовский листок» сообщала: «Почтенный лектор был встречен шумными овациями; при входе его на эстраду публика встала как один человек… Лекция о периодической системе Менделеева привлекла саратовскую публику в городской театр не столько ради ознакомления с химическими теориями, сколько для убеждения в том, что душный каземат не в силах задавить мощь человеческой мысли, знания, таланта. И в самом деле: перед публикой стоял спокойный, оптимистически настроенный и уравновешенный учёный, около 25 лет проведший в заточении и не только вполне сохранившийся физически, но и развёртывающий широкие научные горизонты…»