Кирилл Мартынов: В России путь к консерватизму был особенно стремительным и тяжелым

Оценить
Кирилл Мартынов: В России путь к консерватизму был особенно стремительным и тяжелым
Мир поворачивается к консерватизму. В США, Европе и даже Азии консерваторы одерживают победу за победой. Не стала исключением и Россия, где консерватизм на государственном уровне окончательно оформился несколько лет назад.

Мир поворачивается к консерватизму. В США, Европе и даже Азии консерваторы одерживают победу за победой. Не стала исключением и Россия, где консерватизм на государственном уровне окончательно оформился несколько лет назад. При этом консервативные процессы вовсе не стихийны: за ними стоят вполне конкретные факторы, среди которых не последнее место занимает научно-технический прогресс. Подробнее об этом «Газета недели» поговорила с редактором отдела политики «Новой газеты», доцентом факультета философии Высшей школы экономики Кириллом Мартыновым.

– Кирилл, вы придерживаетесь мнения, что мир поворачивается к консерватизму. Что вы понимаете под консерватизмом и в чем этот поворот проявляется?

– Под консерватизмом в широком смысле слова я понимаю разновидность политики, которая утверждает, что в прошлом был некий образцовый период, к которому теперь хорошо было бы вернуться. Как раз сейчас в мире всё более популярными становятся политические деятели, которые говорят, что когда-то в нашем великом прошлом был момент, возвращение к которому спасет всех нас от пугающего настоящего и еще более пугающего будущего. Примеров этому достаточно.

В первую очередь это избрание Дональда Трампа, известного своей консервативной риторикой. Далее, решение о выходе Великобритании из состава Евросоюза. Его сторонниками среди других разыгрывалась и карта возвращения «старой доброй Англии». В текущем году нас ожидают выборы во Франции и Германии. Во Франции благодаря усилиям нынешнего президента Франсуа Олланда социалисты окончательно утратили популярность. И хотя радикально правая партия «Национальный фронт», возглавляемая Марин Ле Пен, вряд ли сможет победить, политическая конкуренция на этих выборах всё равно развернется на консервативном фланге: между умеренными и радикальными консерваторами. В Германии на фоне терактов и скандалов с мигрантами растет популярность партии «Альтернатива для Германии». Это такой типично антимигрантский проект: мол, давайте закроем границы и вернемся в Германию XX века, изолированную от мира и этнически однородную. Пока популярность партии относительно невелика, но устойчивым меньшинством в парламенте они уже могут стать, что само по себе показательно. Также некоторое число консервативных процессов протекает в Азии и Латинской Америке. Сюда вполне укладывается и приход к власти в Индии Нарендры Моди с его специфическим индусским национализмом.

– Возможно, речь идет не столько о консерваторах, захватывающих мир, сколько о популистах?

– Эти понятия часто совпадают. Идея возвращения в «великое счастливое прошлое» по своей форме вполне вписывается в понятие популизма. Ведь популизм – это как раз готовность говорить то, что люди хотят слышать, не имея возможности эти обещания выполнять. Лозунг «Давайте вернемся в индустриальную Америку образца 1955 года, вернем американскую мечту и вновь сделаем нашу страну великой» – это, конечно, то, что сейчас хочет слышать значительная часть американцев. Однако на практике реализовать этот лозунг, по всей видимости, просто невозможно.

– Что является причиной мирового поворота к консерватизму?

– Логически тут возможны три варианта ответов. Первый: консерваторы действительно правы, и избиратели это чувствуют. Второй: электорат консерваторов – это необразованные люди, дураки, реднеки (жители сельских районов США, аналог российского слова «деревенщина». – Прим. ред.) и так далее, которые ничего не понимают. И третий: консерватизм – это упрощенный ответ на набор глубоких проблем, с которыми сталкивается мир, и решений которых мы пока не имеем. Поэтому на первый план и выходят консерваторы, которые первыми нашли, что ответить: «Нужно вернуться в прошлое и там спрятаться от проблем». Лично мне ближе последний вариант. Я консерваторам не верю, но людей дураками тоже не считаю.

– Глубокие проблемы, с которыми сталкивается общество, – это какие?

– Я думаю, есть три взаимо­связанные причины того, почему политические системы западного образца находятся в кризисе. Первая: существенные изменения в глобальной экономике. В двух словах, наступает конец индустриального мира. Нам в России хорошо знакомо понятие деиндустриализации: в 90-е годы заводы закрывались, многие россияне оставались без работы, и это было тяжело как для отдельных людей, так и для целых городов и регионов. Похожие процессы сегодня переживает весь мир.

Избиратели того же Трампа – это в значительной степени граждане, которые потеряли работу. В США есть депрессивные регионы, где люди получают продуктовые карточки от правительства. Трамп говорит, что нужно вернуть промышленное производство в США и тем самым вернуться к американскому образу жизни середины прошлого века. Но сейчас даже в Китае люди на фабриках под воздействием естественных рыночных законов – расширения внутреннего спроса и повышения производительности труда – стали получать слишком много. Поэтому в Южной Азии идет поиск площадок для более дешевого производства. Да, компания «Apple» действительно обсуждает возможность переноса сборочных линий в США – и, казалось бы, это сбывшаяся мечта Трампа. Но здесь есть одна проблема: это будет автоматизированный процесс с минимальным участием человека. Такая фабрика не сможет создать много рабочих мест. В нынешних условиях всё идет именно к этому: неважно, где находится ваше производство, а важно, какие вы используете технологии. Так что решить социальные проблемы возрождение производства всё равно не позволит.

– И с течением времени автоматизация производства будет всё нарастать….

– И в будущем это сможет нанести серьезный удар не только по простым рабочим, но и по среднему классу. Еще один симптом экономических проблем: гигантский скачок имущественного неравенства во всем мире. Знаменитый коэффициент Джини (статистический показатель степени расслоения общества. – Прим. ред.) растет сейчас везде, включая Европу, США и Россию. И людям резонно это не нравится.

Вторая причина глобального кризиса: современная экономика накладывает жесткие требования на рынок труда. Фактически это те же требования, которые мы предъявляем к услугам и капиталу: человек должен быть предельно гибким, бесконечно мобильным и не подвержен ностальгическим желаниям пожить в одном месте. Но сами люди не слишком готовы жить таком в мире. Возникает ситуация, когда, с одной стороны, человеку надо искать работу там, где ему больше заплатят, но с другой стороны, делать этого ему не хочется. Однако в его город уже приехали более мобильные люди в поисках лучшей жизни, и они эту жизнь нашли.

Например, сейчас в Москве в кафе в огромном количестве работают выходцы из Киргизии. Работники из Средней Азии постепенно начинают претендовать на более оплачиваемые места в сфере услуг – не все уже работают нелегалами на стройках. Людям становится тяжело жить в таком мультикультурном и высококонкурентном обществе, у них не хватает для этого навыков. Если США создавались как страна мигрантов, то, например, в Европе были совсем другие условия: там столетиями на каждой конкретной территории жили стабильные этнические группы, исповедовавшие одну веру.

– А третья причина?

– Она связана с развитием интернета. В последние годы в интернет вышли все, а не только образованная часть общества. И тут выяснилось, что в таком интернете большинство обитателей точно такое же консервативное, как и в реальном мире. Логика «в сети тусуются модные ребята, а остальные смотрят телевизор» больше не работает. Стало ясно, что интернет прекрасно подходит не только для либеральной, но и для консервативной мобилизации. Это показал Трамп, который вел свою избирательную кампанию в социальных сетях, хотя лет десять назад его электората в интернете почти не было.

Раньше вообще была иллюзия, что как только вы проведете куда-то интернет, там сразу начнется процветание либеральных свобод: демократия в стиле Обамы, легализация гей-браков, толерантность и свободомыслие. Как выяснилось, это не так. Кроме того, мы оказались в мире, где гигантскую часть медиасферы контролируют всего несколько частных компаний. И, например, правила Фэйсбука, крупнейшего медиа с аудиторией больше миллиарда пользователей, и желания его владельцев способны влиять на всю медийную ситуацию. Ну а еще интернет в силу своей горизонтальной структуры оказался весьма токсичной средой, где могут процветать тролли, «белый шум» и вообще любые глупости. В таких условиях разрушается старый институт экспертного знания, старая демократия массовых газет и телевидения.

– А что не так с институтом экспертного знания? Его кто-то оспаривает?

– Эксперт в XX веке – это человек, которому, скажем, престижная радиостанция дала время в эфире, он пришел в редакцию и говорит что-то умное. А вы, радиослушатель, внимаете ему. Но с появлением интернета возможность стать экспертом появилась у любого. Теперь каждый может писать заметки о политике в блоге, вас даже в телевизор потом позовут. И многие уже сделали на этом карьеру. У меня, например, есть знакомый, который долгое время писал в Твиттер, потом прошел в Общественную палату и сейчас вещает по ТВ что-то про наши национальные интересы. При этом у него нет даже высшего образования.

Но главное – теперь мы точно знаем, что эксперты ошибаются. Сегодня мы можем легко найти в интернете то, что эксперт говорил до избрания Трампа президентом, и убедиться, что он, скорее всего, ошибался. Это такой кризис экспертократии. Раньше эксперты объясняли вам, как всё устроено, теперь же вы с близкого расстояния в интернете видите, что это просто какие-то болтуны. Теперь у вас есть свои эксперты в Фэйсбуке, у которых на всё есть собственная точка зрения.

– Подобный глобальный поворот к консерватизму уже когда-то происходил в мире? И чем дело закончилось?

– Мне на ум приходит аналогия с событиями середины XIX века. Тогда в отдельных частях мира уже царил развитой промышленный капитализм, но рядом с ним параллельно существовали старые феодальные империи. Мир менялся, но кое-где люди отвечали на эти новые вызовы попытками реставрировать монархию, поддержать сословный режим, держались за религию как признак политической стабильности. Однако в итоге все эти структуры, которые делали ставку на консервацию, погибли. Может, я преувеличиваю, но, мне кажется, сейчас масштаб проблемы не меньший: экономические изменения, которые тянут за собой социальные сдвиги, настолько серьезны, что прикрыть их консервативной повесткой всё равно не получится. Это только отсрочит столкновение с проблемами в полном объеме.

– Мы поговорили про Америку, Европу и даже Индию. В России консервативный поворот есть?

– Российский консервативный поворот уже произошел, и он был осуществлен менее чем за 10 лет. В 2007 году наметились первые его линии, а в 2013–2014 годах он развернулся в полный рост. В России путь к консерватизму был особенно стремительным и тяжелым.

В начале нулевых Владимир Путин с его хорошим немецким произвел фурор в Бундестаге, когда рассказывал о том, как ему близка демократия и какой современной страной стала Россия. На Западе у него складывался имидж блестящего молодого демократического президента. Но потом в какой-то момент мы обнаружили себя в ситуации развитого авторитаризма – это такая ироничная аллюзия на термин «развитой социализм».

Для того чтобы объяснить народу причины, по которой узкая группа друзей, однокурсников и старых знакомых остается у власти почти два десятилетия, потребовалось использование идеологических моделей. Ими стала риторика о развале СССР как «величайшей геополитической катастрофе 20 века» и о восстановлении нашей «уязвленной гордости» на внешнеполитической сцене. К слову, я считаю, что такая проблема, как «постимперская травма», вполне реальна.

Параллельно развивалась тема «традиционных ценностей», объяснявших отличия «нас» от «них». Почему в России долгое время у власти находится одна группа людей? Да потому что у нас всё совсем не так, как в этой презренной Европе. У нас порядок. И люди, которые стоят на его страже, охраняют и наши ценности. Кстати, мне кажется, на российском примере хорошо видна ложь этой консервативной риторики про традиционные ценности. Потому что исчадьем зла у нас считаются Нидерланды, где легализованы легкие наркотики, однополые браки, эвтаназия. Но если мы посмотрим на количество разводов в России и Нидерландах, то увидим, что в Нидерландах их значительно меньше. И там нет детей-сирот, которых никто не хочет забирать из детских домов.