Культура

«…И не поймешь, кто в этом виноват»

27.11.2013 // 15:39
Комментарии:0
Просмотры: 2484

Фото Григорий Гришин и Иван Финогеев

Свобода, яйца, хороший коньяк и Лоренс Стерн. Так получилось, что московский съемочный период нашего нового документального фильма совпал с репетициями актеров театра АТХ в Москве. Мы созвонились, напросились, включили камеру… и так и не смогли ее выключить. Не вполне понимая, что из этого вытанцуется, но четко ощущая некую потребность фиксировать момент, мы преследовали артистов в Москве и Саратове, наблюдали за ними, множили гигабайты материала. Этот текст – некое растянутое в пространстве и времени интервью руководителя Академии театральных художеств Ивана Ивановича Верховых и бесконечная рефлексия на тему «недостижимости блескующего идеала».

– В нашем первом спектакле «Эмигранты» играли два актера – Антон Кузнецов и Сергей Ганин. Происходило все в мрачном подвальном помещении, висела какая-то лампочка. Неореализм такой. И все вроде бы хорошо, и зрители тепло принимали, но я чувствовал, что-то не так. Сидел как-то на кухне, у меня была бутылка коньяка, и где-то на половине этой бутылки я вдруг придумал, как все должно происходить, тут же появились другие персонажи, я не успевал зарисовывать мизансцены… В результате получилась психологическая буффонада. Но я ни в коем случае не призываю так работать. Думаю, это было стечение обстоятельств. Наверно, коньяк был хороший.

Ганин

Разговор с Иван Иванычем происходит недалеко от Театра Петра Фоменко. Вокруг стоит адский гул – строится развязка для подъезда к Москва-сити. За несколько дней до этого состоялся московский прогон спектакля, который позже, в несколько измененном, доработанном состоянии, увидят саратовские зрители. Место действия – МГМУ имени Сеченова на Фрунзенской. Маленький зал, еще более микроскопическая сцена с открывающейся решеткой в качестве занавеса, плохое освещение, но АТХ не привыкать заставлять неудобное пространство играть вместе с актерами. Каждый элемент интерьера, дверь, вешалка и закоулок задействованы в постановке. Цель мероприятия – проверить, понятен ли театральный язык, на котором разговаривали саратовские артисты 15 лет назад, сегодняшней публике, той, что выросла вне АТХ. «Ну что, провалимся?» – спрашивает Иван Иваныч, глядя в глаза.

– Сейчас молодежь очень продвинутая, но самая большая проблема в начитанности. В АТХ мы открывали неизвестную литературу, того же Владимира Казакова невозможно воспринимать, если ты не знаешь Тредиаковского, Пушкина, «Историю государства российского», в конце концов. Литература первична? Да. Конечно. Нас иногда называли литературным театром. Может быть, это обидно, но мы действительно искали авторов со своим почерком, своим литературным языком. Я никогда не пытался править текст, даже если что-то не нравилось, мешало действию. Были авторы, что называется, несценичные. Вот Петр Наумович Фоменко даже в «Трех сестрах» делал поправки, что-то вычеркивал, переставлял слова. После Саратова мне казалось это кощунственным. Но он боролся с литературщиной.

Инга

Разговоры незаметно перетекают в репетицию, репетиция – в посиделки. Юбилейное «попурри» – это не попытка воскрешения из мертвых, но возможность осмыслить, охватить все эти годы существования вопреки, рассказать о себе сегодняшних. Режиссер Верховых никогда не проводил грань между жизнью и спектаклями.

– Я старался выстраивать повседневность по законам автора, которого мы ставили. Если это был Казаков, нужна была определенная стерильность, Попов… это был опасный период в нашей жизни, потому что там все время пьянствовали русские интеллигенты. Так и получался спектакль.

И вот Саратов. Сцена СГУ. 21 ноября 2013 года. Через несколько часов начнется спектакль. Пластичное повествование, свеженостальгирующий зал, свежепрорвавшиеся ливнем аплодисменты, свежекупленные букеты. Слова, работа над ошибками, второй день и снова поезд дальнего следования Попов-Козлов-Казаков-Лорка-Хармс. И тонны интервью, отзывов, инстаграмов и прочих гаджетоудобоваримых опций. Позже можно подняться на несколько этажей вверх и выдохнуть.

– Бессонные ночи, паника жуткая – что-то надо переделать, исправить, вымарать. У нас не было даже прогона перед первым спектаклем. Сам спектакль и был прогоном, и он был больше двух часов, я мучительно думал, что нужно сократить, понимал, что сокращать нечего… У режиссера обязательно должно быть чутье, нужно, чтобы всегда немного не хватало, театр этим и отличается от любви. Один из самых показательных в этом плане спектаклей «Правда, мы будем всегда?». Спектакль шел так, что зритель думал: вот, сейчас что-то начнется, – а оно раз уже и кончилось. Как наша жизнь.

– В целом вы довольны? Конечно, насколько художник вообще может быть доволен своей работой…

– После первого спектакля я был в ужасе. Зрители, конечно, очень помогли своей реакцией и волнами любви, которые от них исходили. Мы все были напуганы, зашуганы, носились в панике, были технические накладки. Ко второму дню мы немножко успокоились, потому что вроде никто из зала не уходил, никто не кидался яйцами и помидорами, наоборот, все встали и аплодировали. А спектакль существует в определенном времени. Хармс, например, был поставлен в 1990 году, то есть 23 года назад. К тому же мы уже немолоды, мягко говоря.

– Но если брать того же Хармса, то выяснилось, что звучит он очень даже современно. Что это значит: вам удалось создать спектакль вне времени или мы сейчас живем во время Хармса?

– Мы все спектакли старались делать не злободневными, а на все времена, поднимали глубинные, вечные вопросы. Но и время сейчас другое. Хармс звучит уже не как абсурдист, а как реалист. В жизни даже страшнее вещи происходят. Когда мы его только поставили, зрители съезжали с катушек, у них заклинивало мозги, потому что они ничего не понимали. Драки были. Нам кричали: уходите со сцены! Мы играли спектакль в московском Доме кино незадолго до путча. Москва была накалена, и зал раскололся надвое. Нашлись наши ярые защитники и их противники. Нам пришлось закончить представление, там уже месиво было, им было явно не до нас. Люди выясняли свои политические пристрастия. Потом некоторые приходили и извинялись. На самом деле они и правда не понимали, про что это. Ко мне подходили разъяренные зрители и говорили: объясните, что это было? Я уклончиво отвечал: читайте автора, знакомьтесь с творчеством ОБЭРИУтов. А сейчас, когда все это стало реальностью… Вот у нас в спектакле яйца отрывают, а сейчас видите, прибивают.

Частый, но неизбежный вопрос: могло ли это произойти сейчас? Однако ответ не столь очевиден. Да, для актеров АТХ подобное существование было бескорыстным служением. Труппа собиралась в течение девяти лет.

АТХ

– У меня что-то начало складываться, а тут еще Михаил Сергеевич Горбачев сказал: да делайте что хотите, ребята. Как, все можно?! Мы не верили на самом деле. У нас был директор по фамилии Ляпунов, опытный человек. Он считал, что все может плохо кончиться, и даже организовал нам выступление в КГБ. Мы там играли некоторые сцены. Я, правда, вырезал сцену, где арестовывают Пронина и Мазер, но что-то мы изобразили. Полный зал людей в форме, гробовое было молчание, в конце вежливо похлопали. Но ничего с нами не сделали и с директором тоже. Он сказал: ну вот видите, ничего страшного.

– Сейчас необычайно актуальной стала ностальгия по 90-м; все резко забыли, что жили тогда плохо, а вспоминают только время свободы. Вас эта ностальгия коснулась?

– Для каждого человека молодость – это прекрасное время. Но если говорить объективно… Ведь для кого-то это был крах, крушение, ломка ценностей, и это было ужасно для взрослых людей, которые потеряли работу. Но мы-то всю жизнь занимались театром и больше ничем. Я с 79-го года занимался с театральными студиями и помню, что тогда выгоняли за такие невинные вещи, как чтение стихов Евтушенко, Пастернака, Вознесенского, а не дай бог еще Мандельштама! Нас же заставляли делать какие-то концерты к памятным датам, мы могли читать стихи про Ленина, но если вдруг Пастернак, все, вон отсюда! А уж о том, чтобы ставить вещи, которые ты действительно хочешь, того же Хармса, которого я читал тогда в самиздатовском варианте, даже речи не шло. Так что перестроечному времени мы, конечно, благодарны, это было время надежд, думали, что-то может к лучшему измениться в этой стране. Но как написано в исторических сценах Казакова, еще цари говорили: нет, рано думать о свободе российской бедной стороне! Так что еще рано.

– На что же надеяться сейчас?

– Надеяться на то, что жизнь прекрасна. Прекрасна тем, что она есть.

Иван Иваныч обожает и не оставляет надежды поставить «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» Лоренса Стерна. По его мнению, Стерн – это писатель, из которого выросла вся русская литература, и Толстой в этом признавался, и Пушкин. Настоящая свобода.

– Лишь много-много веков спустя появился «Улисс» Джойса, а Стерн мог еще тогда так писать, перепрыгивать с одного на другое, через ассоциации уводить в совершенно другую степь, потом возвращаться. Такой вроде бы запутанный роман, а на самом деле сюжет прост: жена рожает, ей очень плохо, она может умереть, а муж с братом философствуют. В последнее время меня тянет в английскую литературу. Я бы с удовольствием современных русских авторов ставил, но пока что-то никого не видно. Поначалу понравился Захар Прилепин мужским своим началом, но потом мне стало очень скучно. То же самое с Гришковцом произошло. Были какие-то надежды, что это вырастет во что-то мощное, сильное, но последовали повторы, повторы… Нету автора, которого захотелось бы играть через 25 лет. Сигизмунд Кржижановский мне давно нравится, но никак не могу подобрать к нему ключ. Все-таки это литература, там почти нет драматургии, действия, это какой-то поток сознания, фантазий, воображения, сложность философских текстов, в которых надо копаться. Хотя язык изумительный, человек очень остроумный.

А может, нужно просто начинать делать. Так часто случалось, что форма спектакля не сразу находилась. Это было блуждание в потемках, и вот премьера уже назначена, и уже паника, а начала так и нет, да и финала. И озарение приходило за неделю или вообще в день премьеры. Так было со сказкой Козлова: мне буквально накануне приснилось, что я должен мыть актерам ноги и таким образом их представлять. Потом кто-то сравнивал актеров с апостолами.

«Апостолы» прибывают на первый путь без опозданий. Когда чего-то по логике вещей не должно быть, а вдруг оно есть, начинаешь по-особому ценить каждую минуту, проведенную вместе. 24 ноября, в день трехсотлетнего юбилея Лоренса Стерна, артисты АТХ отыгрывают свой прощальный вечер в клубе On Air. Они выводят на сцену замечательных ребят, приемных детей актрисы Евгении Калининской. Дети смущаются, играют на трубе, а актеры читают стихи из спектакля «Шоу-коллапш».

Стихотворение «Как липы золотые хороши…» советского андеграундного поэта Владимира Ковенацкого как нельзя лучше выражает самоироничную интонацию непреходящей тоски по себе прежнему. Тоски такой силы, что кажется, еще чуть-чуть – и мы услышим стук металлических шариков по мраморному полу. И вроде ничего не изменилось: по-прежнему фрякает Ракукин, Ежик и Медвежонок ведут экзистенциальные беседы, а стрелки часов в полночь неумолимо указывают на бога. Но «молодые алкаши» своим присутствием уважительно напоминают: ты уже для них папаша.

Оцените новость
4
архив
выпусков
1
Тихий министр саратовской экологии. Защищает не экологию, а опасное производство и застройщиков
Правительство Радаева министры покидают один за другим. Кто все эти люди, которым слухи прочат скорый уход? Начнем с Дмитрия Соколова, министра природных ресурсов и экологии области.
«Синдром Ундины». Что делать, если ребенок «забывает» дышать во сне?
Чтобы рассказать об этом российским врачам, семья из Энгельса, в которой растет ребенок с «синдромом Ундины», организовала в Саратове международную конференцию.
7
«Операторы беспорядочной связи». Наш корреспондент выяснила секрет хаоса «Почты России»
Наш корреспондент день проработала на «Почте России» и, кажется, стала понимать, почему так медленно работает эта организация. Теперь она знает, как потерять письмо, создать очередь и затратить на обслуживание одного клиента 25 минут.
3
Тренд – «ничего не было». Расстреливали в Саратове, Энгельсе, Балашове, но тему репрессий вытесняют из сознания
На Воскресенском кладбище Саратова по меньшей мере два захоронения жертв политических репрессий. Среди них – ученый Николай Вавилов, священнослужители, обычные люди. Памятники жертвам установлены не на их могилах, а ближе к входу – «для удобства».
4
Репосты, лайки, мемы и другие особо тяжкие государственные преступления
Произошло ли обострение борьбы с «экстремизмом» в соцсетях или это повседневная практика? Кто вдруг встал на защиту наказанных за репосты и мемы? Кто пишет доносы? Что об этом думает Путин? Как ОНФ выполняет поручение президента?
Реклама

>> ВАШЕ МНЕНИЕ
архив

Нужно ли повышать пенсионный возраст в России?
Проголосовало: 8207


>> ЦИТАТА
архив

Политик Алексей Навальный о России, где президентом стал он
Полная версия интервью
Есть важная тема?
Сообщите дежурному редактору
сайта: [email protected]
Тел. (845-2) 27-31-18

>> СОЦСЕТИ