ГАЗЕТА НЕДЕЛИ В САРАТОВЕ, № 14 (242) от 16.04.2013
интервью
Александр Романов: Тюрьма дала мне духовный подъем
Комментарии:0
Просмотры: 750

Александр Иванович Романов – член бывшей подпольной организации «Группа революционного коммунизма». Она действовала с 1967-го по 1969 год в Саратове. Помимо Романова создателями кружка были Валентин Кириков, Дмитрий Куликов и Николай Федоров. В августе и сентябре 1969 года все участники ГРК в Саратове, Рязани и Петрозаводске были арестованы КГБ. Они обвинялись в создании антисоветской организации, распространении антисоветской литературы и антисоветской пропаганде. Романова осудили на шесть лет: мордовские лагеря, затем Владимирский централ. 32 года назад Александр Иванович Романов вышел на свободу.

Как прошел он непростой путь от революционного коммунизма к христианской философии? Какие чувства испытывает гражданин к своей стране, выплатившей ему компенсацию около 14 тысяч рублей, на которые Александр Иванович купил две куртки – себе и дочери?

– Александр Иванович, вы считаете себя диссидентом или все-таки революционером?

– Мы считали себя революционерами в широком смысле слова. Для нас революция была качественным скачком от одной общественной формации к другой. У нас не было разговора о том, какой конкретно нам представляется революция, главным было поделиться со своими современниками, ровесниками, наблюдениями за общественной жизнью и выводами, к которым мы пришли.

Выводы такие: официальная идеология, говорящая о создании самой совершенной социальной системы, не соответствует действительности. Декларируемого равноправия, равенства перед законом не существовало. Тогда антисоветской деятельностью называлась даже попытка распространения последних слов Даниэля и Синявского на судебном заседании. Нам случайно попались копии этих текстов. В нашем обвинительном заключении и приговоре вменялось с вину, в частности, их цитирование. Хотя суд, на котором Даниэль и Синявский их произнесли, был открытым.

– Какова была ваша концепция развития советского общества?

– Мы считали существующее общество не социалистическим, а обществом государственного капитализма, в котором вся политическая и экономическая власть принадлежит бюрократии. Ее наличие свидетельствует о существовании особого правящего класса, представителем которой являлась партийная номенклатура.

– Как вы, обычный студент, «нырнули» в революцию?

– Не знаю, какой-то сдвиг настал в конце школьных лет, в начале студенчества.

– У вас было обостренное чувство к несправедливости?

Это вопрос, наверное, психологический. Другие занимались древней историей, а нас четверых заинтересовало то, что приходит вокруг.

– В своих воспоминаниях, опубликованных в журнале «Волга», вы писали: «Это был бы разговор на двух разных языках: мы говорим о фактах, которые видим, а они говорят о вещах, за которые получают деньги. Поэтому, если ты пойман, надо сказать: да, я неправ, иначе тебя сотрут в порошок». Как стирали в порошок?

– В основном это было запугивание, психологическое давление. Шантаж, угрозы. Следователи говорили, что если не будут выяснены какие-то моменты дела, то нас будут судить еще раз по вновь открывшимся обстоятельствам. Нас содержали в камерах со стукачами, с агентами, которые тоже пытались психологически давить. Время от времени зимой нас могли перегонять в камеры, где были разбиты стекла и стоял жуткий холод. Этим нам давали понять, что условия могут стать еще хуже.

– Помните судей, которые выносили вам приговор? Сейчас у вас нет злости к ним?

– У меня уже тогда не было озлобленности, нет и сейчас. Я воспринимал их как чиновников, которые получили определенную установку – посадить. Они были функционерами, механически исполняли волю партии. Чувство безразличия, наверно, было. Мы распространяли информацию, которую считали необходимой, стремились к гласности. А они работали для того, чтобы эту гласность пресекать, потому что она им не выгодна, разрушает почву, на которой они сами существуют. Прошел не один десяток лет – и практически ничего не изменилось.

– Как к вам относились прокуроры и следователи?

– Равнодушно. Иногда можно было заметить раздраженность или, наоборот, проявления лояльности.

– Вы сидели во Владимирском централе. Чувствовалось ли, что в разное время там сидели многие известные личности – Фрунзе, сын Сталина и другие?

– Мы понимали, что это особое место: по режиму содержания, по режиму непрохождения любой информации ни из большой зоны, как мы называли Советский Союз, ни от нас родственникам и знакомым. Попытка полностью отделить заключенных от окружающего мира.

– Вы писали, что «администрация иногда использовала такие особенности психики для своего рода пытки – сажали вместе людей, заведомо несовместимых, иногда даже душевнобольных». Что помогало заключенным уживаться?

– Как это ни странно, общая миролюбивость. Мы понимали, что все в одинаковых условиях, и нужно, находясь в замкнутом пространстве, устанавливать равновесие между своими желаниями и желаниями соседей. В камерах была радиоточка, которую нужно было включить в шесть утра и в десять вечера выключать. А остальное время мы могли слушать или не слушать – зависело от людей. Мы договаривались с Юрием Храмцовым: если после обеда будет звучать классическая музыка – слушаем, если советская эстрада – не будем слушать. У нас никогда не было конфликтов по этому поводу. В замкнутом пространстве камеры надо находить психологическую совместимость.

Отношения у нас были очень уравновешенные. Не было никакой иерархии, независимо от срока, возраста, статьи. Мы никогда не нарушали график внутренних дежурств. Убирались все, независимо ни от чего. Вырабатывался ра­зумный ритм жизни.

– А какие книги были там доступны?

– Там был очень редкий фонд. Библиотека во Владимирской тюрьме составлялась из книг, конфискованных в 30-е годы у тогдашних «врагов народа». На многих изданиях был штамп «библиотека Коминтерна». Я прочитал там 15-томник Герберта Уэллса, который только что вышел. Читал книги по истории Древней Греции, Древнего Египта, средневековой истории, художественную литературу. Можно было выписывать периодические издания; я выписывал «Литературную газету» и журнал «Природа», мои сокамерники – журнал «Новый мир».

– Вы писали стихи?

– Одно стихотворение я написал после окончания следствия перед судом еще в Саратове. Поскольку со мной сидели такие литературно образованные люди, как Олег Воробьев, Иван Сокульский. Другие сокамерники тоже проявляли интерес к литературе. С нами сидел Александр Петров, который говорил, что его литературный псевдоним Агатов и он якобы написал песню «Темная ночь» из кинофильма «Два бойца» – она была очень популярной и по радио постоянно звучала. Написал ли он ее на самом деле, установить очень трудно. Я, как и другие заключенные, делился своими стихами с сокамерниками.

– Пытались ли изымать ваши стихи?

– Нет. Я держал их всегда в памяти. Например, «Сонет о черной неблагодарности», который был опубликован в журнале «Волга». Конечно, я читал его солагерникам. А в письменном виде не хранил. В Мордовии стихи писали Виктор Комаров, Евгений Вагин, московский таксист Иванов, которого даже посадили за них. Самым известным лагерным поэтом у нас был Валентин Соколов. Его псевдоним – Валентин Зека. Сборник стихов Соколова издал, приложив много усилий, Леонид Иванович Бородин – известный политзаключенный, который в конце жизни был главным редактором журнала «Москва». Соколов был нашим лагерным классиком. Остальные писали больше для себя, но давали друг другу почитать. Некоторые свои тексты я писал домой, матери.

– Что было самым сложным для вас в тюрьме?

– Неуважение к человеческому достоинству. У моего сокамерника Бориса Заливако была язва желудка, ему давали больничное питание. А потом внезапно перестали. Неизвестно, по каким причинам. С таким произволом мы не мирились. Несколько человек, включая меня, объявили голодовку. На третьи сутки нашему сокамернику возобновили выдачу больничного питания.

– Тюрьма формировала рабское сознание у людей или на­оборот?

– Я склонен считать, что те условия и тот лагерь, которые существовали в первой половине 70-х, помогали людям преодолеть рабское сознание, лагерь помогал людям осознать свое достоинство, расширить свой кругозор, выработать здравые понятия о том мире, в котором мы живем. Лагерь был некой лабораторией, плавильным котлом. У людей появлялась возможность выбирать и укреплять свой внутренний стержень.

– Вы не жалеете о «Группе революционного коммунизма»? Если бы знали, к чему это приведет, отказались бы от всего?

– Моя деятельность привела меня не только во Владимирский централ, она привела меня к переосмыслению своей системы ценностей. Для меня религиозные ценности стали наиболее значимыми, чем любые другие. Я не жалею об этом. Этот опыт скорее приобретение, чем какие-то потери или падения. Я считаю, это шаг вперед. Для меня тюрьма сыграла роль духовного подъема. Это попытка идти к лучшему.

– Вы считаете систему СССР «государственно-капиталистической». Изменилась ли ситуация в стране сейчас?

– Да, конечно. Та система была тоталитарной. Нынешняя же носит более авторитарный характер. У нас есть возможность разговаривать, результат нашего разговора можно предавать гласности – это показатель другого общества. Времена изменились, система тоже немножко другая.

Разница в росте информативности, возможности получения информации. Ну, вы знаете, все эти протестные движения очень пестрые и неоднозначные. Тут нет какой-то доминанты.

– В 60-х годах она была?

– Было, условно говоря, то, что называлось славянофилами и западниками в ХIХ веке. И та, и другая линия подавлялись тоталитарным режимом. Была попытка нивелировать и действовать в одном монопольном русле. Сейчас возможности у людей гораздо больше. И хорошо, что они имеют возможность самовыражаться, главное, чтобы это выражение вписывалось в рамки закона.

– Как вы относитесь к нынешнему протестному духу?

– Спокойно. Хочу, чтобы было меньше возможностей для столкновения. Я постоянно слышу обвинения в провокации. Любая провокативность мне не симпатична, от кого бы она ни исходила.

– То есть вы не вовлечены в этот поток?

– От общественной деятельности я отошел. На митинги практически не выходил. Я не испытываю ни к кому вражды или неприязни.

– А к сегодняшней монополии власти, с которой боролись, тоже относитесь нейтрально?

– Да. Я знаю, что у нас есть какой-то президент, какая-то дума. Сейчас мне это не интересно. Я аполитичен.

– Полный нейтралитет?

– Власть и оппозиция одинаково далеки от меня. Меня интересует другое. Поэт Лев Рубинштейн недавно говорил, что в Советском Союзе аполитичность – это оппозиционное поведение человека. Это было хорошим тоном – дистанцироваться и не повторять глупости власти. А сейчас аполитичность – это якобы лояльность режиму. В моей ситуации это не одобрение.

Я одобряю то, что сейчас можно свободно купить церковный календарь. До 90-го года это было невозможно. Люди очень быстро забывают хорошее. Для многих это не существенно, для меня важно. Другое дело, в какой мере мы пользуемся этой свободой и живем в ней.

– Вы говорили о необходимости бороться за национальные идеалы. Каковы они для вас сейчас и какими были раньше?

– Наша группа говорила о самоопределении всех наций. Лично для меня не было такой установки. Для меня своеобразие России, русского в том, что Достоевский назвал «всемирной отзывчивостью». Мы живем в стране, которая исторически полинациональна, поликонфессиональна. Большую часть времени ей удавалось сохранять гармонию. Хотя были, конечно, притеснения. Но не было преобладания. Мне очень симпатичны слова Пушкина, в которых он вспоминал Адама Мицкевича: «Он говорил о временах грядущих, когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся». Мы не должны забывать, что насильно мил не будешь. Нельзя навязывать кому-то свою власть, вкусы…

– Сейчас вы посвятили себя христианской философии. В том числе «Философии общего дела» Николая Федорова.

– Этот человек пытался найти взаимопонимание между наукой и религией. Для меня очень важна эта позиция. Религиозные люди зачастую пренебрегают научным знанием, фактически разумом, который дан им от бога. А люди науки часто пренебрегают религиозными истинами.

– Как вы пришли к религии?

– В детстве меня крестили. А первое, что я попросил на свидании в лагере у своей матери, был мой крестик, в котором я был крещен 20 лет назад. Я попал в мир людей, напомнивших мне, что есть более важные вещи помимо социальных теорий. Мне было интересно перенять опыт у моих сокамерников, несмотря на то что всё это пресекалось.

– Не задевает ли вас столь тесный союз веры с современной российской властью?

– Я скорее удивляюсь, чем возмущаюсь. Это должно затрагивать тех, кто этим пиаром занимается. Я считаю, что самый гармоничный принцип был выработан в Византии – принцип симфонии. Такое взаимодействия государства и религии, как взаимодействие тела и души.

– Вы не будете противиться, если такая ситуация возникнет в России?

– Не буду. Это должно быть взаимное движение навстречу друг другу. Наша страна достаточно часто пыталась использовать церковь в качестве инструмента. Тут нужно находить меру. Очень тонкий вопрос.

Оцените новость
0
Новости партнеров
42 (411)
от 6
декабря
2016
ЧИТАТЬ СВЕЖИЙ НОМЕР В PDF архив
Мы еще и «золотое сечение России»
В Саратове со сдержанной помпой прошло торжественное празднование 80-летия Саратовской области.
Губернаторы ждут списков
В общем, пока наша территория жила своей жизнью, в федеральных средствах массовой информации появилась утечка из администрации президента.
Директор СПГЭС ответит за нарушения
Поставщик ресурсов неправомерно начислял плату гражданам, установившим счетчики электроэнергии, поддавшись на уговоры коммерсантов.
«Саратов – пуп земли»
На стенах Театрального института появились две мемориальные доски.

>> ВАШЕ МНЕНИЕ
архив

Наталья Касперская заявила, что данные о россиянах в сети в целях безопасности должны принадлежать государству. Готовы ли вы подарить свои данные (поисковые запросы, переписка, фото и видео и пр.) властям?
Проголосовало: 148
1
НАШИ РУБРИКИ:
7 дней с Дмитрием Козенко, «Саратовские страдания», а где-то есть тёплые страны, банковская отчётность, беседы с инсайдером, билет до детства, блогосфера, былое, вы можете помочь, гадание на символе, город, граффити, деду Морозу и не снилось!, деловые женщины, залп хлопушек, интервью, информация, итоги года, итоги года: культура, итоги года: политика, каталог, конфетти, краем глаза, кстати сказать, максимальное приближение, нам отвечают, ничего смешного!, новости вековой давности, новости полувековой давности, новости полуторавековой давности, общество, объявление, печальные итоги: экономика, письмо в редакцию, политика, получите подарочек!, примите наши поздравления!, путешествия, разговор у ёлки, регион, реклама, репортаж, с Новым годом!, с праздником!, с юбилеем!, серпантин: день за днём, сновидения, события, спорт, фейерверк, фото недели, фоторепортаж, экономика
Реклама

>> ИНТЕРВЬЮ
архив

Новый прокурор Саратовской области Сергей Филипенко на встрече с журналистами о работе ведомства

>> СОЦСЕТИ