Интервью
Михаил Угаров: «Существует целая страна, о которой мы вообще ничего не знаем»
21.02.2013 // 12:09
Комментарии:0
Просмотры: 2586

Наше знакомство с режиссером Михаилом Угаровым началось с пресс-конференции, где он рассказал, как они с драматургом Максимом Курочкиным довели до истерики московских журналисток перед премьерой спектакля «Класс Бенто Бончева» (по сюжету герои живут в XXII веке, где нет любви и полового влечения).

«Перед встречей с журналистами мы договорились с Максимом, что будем убеждать людей, что любви не существует. Вы не представляете, что случилось с журналистками в зале. Особенно с пожилыми. Они пришли в ярость и были страшно возмущены. Они нас практически прокляли. Мы им, правда, не объяснили, что это была провокация», – признался Михаил Юрьевич. Потом он заявил, что троллинг – это его конек, что для искусства нет запретных тем, а творчество Pussy Riot – качественный акционизм.

Разговаривать с такими людьми тяжело, после каждого ответа думаешь: «А это он серьезно?»

– Буквально перед выходом на встречу с вами включила телеканал «Дождь» и задумалась над их девизом: «Мы не навязываем вам свою точку зрения, мы показываем то, что происходит на самом деле». По сути такую же позицию занимаете вы как режиссер и как художественный руководитель театра, работающего в документальном формате?

Справка ИА «Свободные новости»:
Михаил Угаров – российский драматург, режиссер и сценарист, участник оргкомитета и один из организаторов фестиваля молодой драматургии «Любимовка», художественный руководитель «Театра.doc», художественный руководитель «Центра драматургии и режиссуры А. Казанцева и М. Рощина». Совместно со сценаристом и кинорежиссером Мариной Разбежкиной создал Школу документального кино и театра.

– Лозунг очень правильный, но там много спорного. Мы в любом случае уткнемся в философский вопрос: что есть реальность? Это же неразрешимый вопрос. Но мой опыт показывает мне, что большинство людей реальность не видят и знать ее не хотят. Либо тяжела жизнь, либо обстоятельства так сложились. Редко кто живет «здесь и сейчас». Часть людей живет в прошлом, молодежь живет в будущем. Современность – это опасное положение. Ты не знаешь, что произойдет в следующую секунду, это очень опасно. А в прошлом ты все знаешь, в будущем можешь моделировать. Поэтому люди очень нервничают, когда им показывают современность. Но это единственное, чем имеет смысл заниматься.

– То есть популярный аргумент «зачем нам показывать про сейчас, мы сами здесь живем и все знаем» ложный?

– Не просто ложный. Это вранье. Не живут они сейчас. Они ходят с закрытыми глазами, чтобы не видеть и не слышать ничего. Как раз таким людям и нужно показывать реальность, даже насильно. Я все время говорю, что реальность – это для сильных людей. Здесь нужна определенная храбрость и крепкие нервы. Нервным здесь не место.

– Но в ваш театр, в Театр.doc, только такие люди и ходят, получается?

– Да, совершенно правильно.

– А какой тогда смысл показывать реальность тем, кто и так ее видит и понимает так же, как вы?

– Ну, во-первых, то, что я вижу в реальности, будет отличаться от того, что я вижу на сцене. Знаменитая фраза кинорежиссера Бори Хлебникова о том, что драка на улице, снятая на видеокамеру, перестает быть дракой. Когда ее показывают на экране, она становится уже чем-то другим. Вот часто говорят: «Ах, у вас в спектакле голые люди!». Вот если сейчас в комнату, где мы с вами сидим, зайдет голый человек, может, нам и неприятно станет. А на сцене – это очень красиво. Только потому, что есть рамка, есть чувство безопасности. Вот зайдет сейчас голый человек и нападет на нас. А на сцене этого нет. В кино очень красиво смотрится голое тело, потому что это кино. Это другое, и имеет смысл это показывать.

– В свое время вы сказали, что не будете ставить спектакли про Pussy Riot. Но в вашем театре прошли два спектакля в жанре свидетельского театра про историю девушек из этой панк-группы и об их дальнейшей судьбе.

– Да, я правда отказался ставить спектакль про Pussy Riot. Потому что сама жизнь была таким спектаклем, что если это поставить на сцене – получится шарж. Ни одна актриса не переиграет эту судью. Я был там. Я видел эту правду. Я считаю, что нужно показывать правду. Поэтому мы устроили свидетельский театр. К нам приходила Катя Самуцевич, мама Алехиной, папа Толоконниковой, те, кто знакомы с девушками и были в суде.

Интерес зрителя колоссальный, не продохнуть было. Два раза к нам приходили православные активисты и агрессивно пытались обратить нас в веру. Размахивали руками, крестили.

Мы дали свидетелям событий трибуну, которую у них отняли. На второй встрече, которая была посвящена тому, как девочки сидят в колониях, сильнейшее впечатление на всех произвела подпольная съемка из мордовских лагерей. Получается, что существует целая страна, о которой мы вообще ничего не знаем. Это, представьте, целая деревня, где люди работают охранниками. Папа-охранник, мама-охранник, дедушка-охранник, и «я вырасту и тоже буду охранником». Это просто фантастика.

– Наверное, поэтому такой успех (в узких кругах) имеет проект Срок.doc, или Lenta.doc, как он сейчас называется. Вы у них что-то берете или они у вас?

– Да, то, что снимают Костомаров с Расторгуевым, мне нравится. Я смотрю то, что они делают. Это здорово. К тому же у нас действительно схожая эстетика. Дружить с ними и разговаривать – это очень интересно. У нас же в театре есть целый отдел расследований совместно с ними, совместно с «Новой газетой». Ребята такие темы раскапывают, очень интересные. И в театре у нас для «Срока» много снимали и многое у нас взяли, на мой взгляд.

– Вы были на большинстве крупных московских митингов, были в суде по Pussy Riot. Это режиссерский поиск или гражданская позиция?

– И то, и другое. И по гражданской позиции, и потому, что это же такое действо, которое нельзя пропустить. Самый лучший спектакль в моей жизни, который был за последнее время, это акция «Белое кольцо». Это сильно, это действительно был настоящий масштабный спектакль. Хорошо поставленный. Причем стихийно поставленный. Это интересно и с точки зрения профессии. Так что у меня тут двоякий интерес. Я не то чтобы прям сильно политизированный. Мне предлагали вылезти на сцену выступать на митингах, но я всегда отказываюсь. Ну что я буду кричать? Путина долой? Это же детские лозунги…

– А какие должны быть лозунги?

– Не знаю, какие лозунги. Но мы должны, что касается театра и искусства, лишать эту власть авторитетности. Моральной авторитетности. Что называется, троллить.

– Вы знатный тролль?

– Я – да. Я могу быть очень суровым троллем и стараюсь этим заниматься. Это не то чтобы лишает их авторитетности, потому что ее как таковой уже нет, но показывает эту глупость, выворачивает их существование наизнанку. Вот то, что Норштейн сделал в своем выступлении на премии «Своя колея». Это важно. Выходит человек и говорит, и ему наплевать на них. Но рядом же существуют такие как Говорухин, кинорежиссер Бортко. Настолько расслоилась наша среда, дико расслоилась. Многие даже не разговаривают друг с другом.

И термин даже специальный появился «нерукопожатность». У вас есть свой список людей, которым вы бы руки не подали?

– Ну, особых нет. Хотя есть, конечно. Но я же с ними не встречаюсь. Эти люди просто не ходят в те места, куда я хожу. Вот и всё.

– В этом году спектакли вашего театра, в том числе и скандальный остросатирический «БерлусПутин», номинированы на национальную премию «Золотая маска». Как отнеслись к номинациям, ожидаете ли победы?

Отреагировал я хорошо. Этот год у нас получился очень урожайным на номинации. У Театра.doc их четыре. Это «Зажги мой огонь», «Двое в твоем доме», «БерлусПутин» и спектакль «Узбек» (это наша совместная работа с театром Бойса). Это небывалое количество и несомненный успех. Ну а дадут или не дадут, посмотрим. Любая премия – это лотерея.

– Вы как худрук какое участие принимали в постановке «БерлусПутина»?

– Уже практически на выпуске спектакля мы раза три останавливались и возвращались обратно. Потому что я понимал, что мы взяли такую мощную тему, что либо это должно быть очень хорошо, либо вообще нужно об этом забыть. И тут я уже как художественный руководитель принимал участие, общался и с режиссером, и с актерами. Они тоже понимали, что этот спектакль привлечет небывалое внимание и нужно все сделать максимально хорошо.

– Я смотрела обсуждение недавнего номера журнала «Театр», посвященного его авторами политическому театру, где редактор Марина Давыдова недоумевала, о какой цензуре в нашем искусстве может идти речь, если в центре Москвы идет жесточайшая сатира на Путина. У вас перед премьерой опасения были?

Да, конечно, были. Все пугались. Актриса Дуся Германова очень боялась.

– А как она вообще согласилась?

– А что, это же очень интересно. Она пришла, вообще ничего не знала: какой Путин, чего он там. А сейчас такая политизированная стала, на судах сидит, на митинги ходит. Это же актриса, она включается в материал.

Первые спектакли мы, конечно, боялись провокаций. И у нас дежурили десантники. Знаете, есть такая группа десантников, которые поют там против Путина. Вот мы с ними дружим, и они у нас на первых спектаклях дежурили. И вот он год уже идет, этот спектакль, никаких провокаций не было. Всегда полные залы, у народа полное ликование.

Наш театр занимает ярко выраженную протестную позицию. Когда был ОккупайАбай, мы там все проводили дни и ночи. В Москве 300 театров. Ни один не пришел туда, а Театр.doc пришел. И мы там сыграли «БерлусПутин». Спектакль играли на улице, микрофоны были запрещены. Там я увидел впервые в России пример средневекового театра. Когда актриса говорит что-то на сцене, а всем же не слышно. И в толпе за ней повторяют для стоящих сзади, и этот текст идет волной по толпе. Я понял, как был устроен средневековый площадной театр. Это было сильное для меня потрясение.

– В основе документальных спектаклей должен лежать какой-то документ. Но со временем открываются новые факты, и тот старый документ становится искаженным. Иногда все встает с ног на голову. Что в таком случае делать? Вносить изменения, делать спектакль-опровержение?

– Как правило, документальный спектакль не живет долго. Это не репертуарные спектакли, которые по двадцать лет идут на сцене. Времени, пока документальный спектакль идет на сцене, хватает, чтобы отреагировать на изменения. Потом это же тоже документ – реакция театра на какое-то событие. Документ – очень широкое понятие. Например, я делал спектакль русско-польский про Лжедмитрия. И мы сидели и начали друг другу рассказывать, что мы знаем об этой войне. Договорились предварительно не открывать интернет и книжки. И в ход пошли какие-то мифы, апокрифы, бред. Но это же тоже документ, раз это вошло в народное сознание. Кто такая Марина Мнишек, кого она любила, что с ней стало потом. И мы на этом построили спектакль. У актрис были разные версии, и мы это использовали. В ситуации, когда правду не найти, даже такие версии, бытующие в народном сознании, – документ. То же самое можно, наверное, сделать с войной Великой Отечественной, потому что там правда тоже скрыта полностью. И можно использовать то, что ты где-то читал, слышал от бабушки/дедушки. Это будет ваш личный документ, который можно использовать. Хотя это и будет фантазия.

– В том же номере журнала «Театр» о политическом искусстве вышла большая статья про вас «Реформатор на все времена». Насколько я поняла, для ее написания автор не общалась с вами специально, а воспользовалась документами – цитатами. Вы с этой статьей согласны?

Автор этой статьи Алена Солнцева. Мы с ней знакомы уже очень давно. Она, как вы, не брала у меня интервью, но она и так все знает. Я к этой публикации отношусь хорошо. Но все равно всегда странно, когда про тебя пишут. Типа «он Савонарола». Ну смешно же про себя такое читать. Но она вот так вот увидела. Я ей потом сказал: Алена, спасибо, количество моих друзей после этой публикации сильно уменьшилось. Не каждый же хочет знать, что кто-то рядом Савонарола. У людей искусства очень ревнивое отношение к коллегам, это известно.

– Практически каждый день депутаты и чиновники подбрасывают нам какие-нибудь идиотские инициативы, обсуждать которые спокойно невозможно. Вы за новостями следите регулярно или до вас уже доходят отголоски этого всего через разные общественные дискуссии? Ведь у многих людей искусства принято оставаться в стороне от повседневного.

– Я читаю новостные сайты каждый день, но в основном – в Фейсбуке. Потому что сразу видно, что народ обсуждает. Поскольку у меня там 2,5 тысячи друзей, то получается неплохой срез. Хотя тщательно следить за политикой времени нет.

– А новости не смотрите?

Нет, нет. У нас телевизора нет уже лет десять. Иногда в гостиницах я смотрю ТВ. Другая реальность, такой «диснейленд». Но это полчаса и наелся.

– Что для вас в нашей стране действительно важно? В нашей, а не в этой.

– Это хороший и важный вопрос. Лично мне важно совпадение должности и человека, что у нас в стране полностью отсутствует. Вот эти все судьихи, прокуроры, следователи. Сколько у нас было дискуссий на спектакле о Магнитском (постановка «Час восемнадцать»). Вот встает молодая девушка-юрист и говорит: «Почему вы осуждаете этих людей, они все правильно юридически сделали!» Зал возмущается и говорит: «Да, но по-человечески-то – нет». Она так прямо растерялась и говорит: «Ну, надо же разделять человека и должность». Вот это самое ужасно. Это наша проблема русская. Если я завтра, не дай бог, становлюсь начальником культуры Москвы, я меняюсь. Мне как будто состав крови поменяли. То есть это, видимо, у нас молодая цивилизация. Такая рабская еще. Потому что на Западе сейчас иначе. Министр образования Германии ушла в отставку, потому что ее обвинили в плагиате. В ней сработало человеческое. А у нас же ни одна сволочь не уйдет, палкой не утолкаешь просто. Это очень серьезная проблема, но она историческая. Это соотношение гражданского общества и того, что до революции называлось служилое сословие. У России огромные территории, все время требовались служивые люди, и их было гораздо больше, чем просто обычных граждан. Это изменится не при нашей жизни. И чтобы это изменилось, надо лет триста. Причем спокойного демократического развития. Без Путина.

Но Путин-то умрет.

– Ага, как же.

Ну, лет через 20-30.

– Спасибо...

И неужели самая главная проблема России – это Путин? Так же не бывает.

– Да нет, конечно. Сам Путин – это чудовищная проблема. Но проблема и в той системе, которую он построил. Он угадал систему, и все они радостно включились в эту круговую поруку.

– Кстати о поруке. А вам в Саратове никто еще не говорил, что мы носим почетное звание «родина Володина»?

– Нет. Какого Володина? Драматурга?

– Вячеслава. Первого замглавы администрации президента.

– Кто это? Я, правда, не знаю, можете это там себе записать, что я у вас спросил. Я не знаю и знать не хочу. Где кто из них родился, я не обязан знать, земля не виновата.

– Вы когда-то писали, что театр должен формировать гражданское общество, потому что правительству это не нужно. Вы правда так считаете?

– Да, я так считаю, и Театр.doc сейчас создает. Вокруг театра сложилось достаточно большое для Москвы сообщество. Другое дело, что другие театры этого не делают.

– А среди коллег эту идею не продвигаете?

– В основном среди актеров. Их же так воспитали, что они все в искусстве, а то, что вокруг, не интересно. Это такая старая глупая школа.

– А режиссер, получается, должен быть весь везде?

– Конечно, иначе он просто не ловит реальность и становится неадекватен. Нужно видеть и быть, как любой нормальный человек. Если я чего-то не вижу – значит, у меня что-то не в порядке со зрением.

– А есть какие-то события из так называемой «движухи», которые вы пропустили?

– Да, я очень жалею, что меня не было на первом московском митинге в декабре позапрошлого года. Я просто физически не был в стране, был в Италии. Но я бросил все красоты Флоренции и сидел в интернете, наблюдал за тем, что происходит. Конечно, мне было жалко, что я не там.

– А сейчас по-прежнему интересно? Ведь сейчас так много разговоров, что протест сдулся.

– Протест сдулся, протест слился… Это песня сами знаете кого, эту песню запевают специально. И целые отделы служивых людей поют эту песню. Протест не сдулся, он развивается, принимает новые формы. И это очень интересно.

– Когда-то вы писали, что рады, что на смену вечному Лимонову пришли Навальный с Удальцовым. А сейчас что: одного уже посадили под домашний арест, другого через день в следственный комитет приглашают. Посадят, и не будет у оппозиции новых лиц?

Нет, почему же. Есть много ярких личностей. Есть, например, Ольга Романова, с которой я дружу. Совершенно особенная фигура, которая занимается совершенно конкретным делом, как и Чирикова, между прочим. Они не занимаются этим вот «ля-ля-ля». Романова занимается тюрьмами: мужем и заодно всеми тюрьмами. У нее «Русь сидящая».

Из молодежи мне очень нравится Изабель Макгоева. Во-первых, она красавица. Во-вторых, революционерка. Причем, очень левая. И с ней целый отряд ребят, которых я просто не знаю по именам. Конечно, они мне гораздо интересней, чем эти старые оппозиционеры вроде Явлинского, которые только и заявляют, что они уже сто лет в оппозиции. Что ты делаешь сто лет в оппозиции? Я еще молодой был, а ты уже был в оппозиции. И где результат?

Сейчас модно ругать молодежь. Вы много общаетесь с молодыми драматургами, актерами. Есть за что поругать?

– Да, я в этом смысле немного «педофил». Много общаюсь с молодежью, и скажу вам, нормальные они ребята. Если говорить об актерах, то сейчас очень много молодых и ярких. Я летом буду снимать кино («Братья Ч.» о молодости Чехова) и проводил большой кастинг. И у меня были очень сильные терзания из-за того, что я не могу взять этого, этого и этого, а могу взять только вот этого. Интересных молодых актеров много, а роль-то всего одна. Мне очень нравится с ними, с молодыми. В этом смысле я не из тех деятелей культуры, которые говорят: «всё в прошлом, мастерства больше нет, играть никто не умеет, театр умер». Это им в автобиографию надо записывать, это они говорят про себя. Я не из них. Театр жив, и режиссеров молодых и хороших полно. Давай им только работу и свободу.

– А много в Москве свободных театров?

– Нет, не много. Свободному театру выжить невозможно, все сделано так, что это превращается в кошмар. Мы живем чудом, за счет мелких спонсоров. И есть еще гранты от Министерства культуры и департамента культуры Москвы на определенные виды социальных работ. Причем работы эти очень интересные. Например, сейчас у нас актеры дико увлечены одним проектом. Они ездят по школам и разыгрывают с детьми классику. Я с ними ездил два раза. Один раз это была коррекционная школа, это то, что раньше называли «для умственно-отсталых детей». Вот это сильно. Когда эти дети вдруг разыгрывают «Тараса Бульбу», включаются в это, плачут на сцене, потому что они поверили. А вторая школа была для детей мигрантов. То есть там маленькие таджики, азербайджанцы. Русская классика, Пушкин. Для них это – пустой звук. Им рассказывать про литературу еще интересней. Все актеры очень у меня этим увлечены.

– А сам формат – это была идея чиновников или ваша?

– Нет, программу разработали мы сами. Это своего рода общественный договор с правительством Москвы. Мы независимые театры, но они платят нам за какие-либо социально значимые работы. У нас еще есть одна программа очень сильная. Работа с колониями для несовершеннолетних. Там режиссеры с осужденными пишут пьесы. Преступники же очень талантливы по своей природе. Преступление же еще придумать надо. Они пишут пьесы, потом мы это ставим и там показываем. Сильная штука.

Вот с этих грантов мы платим актерам, которые этим занимаются, и нам еще хватает денег на наши спектакли. За счет этого живем. Но мы театр известный. Нам легче. Другие театры независимые живут чудовищно. Каждый месяц плата аренды – это день разорения. Спонсоров тоже найти сложно. У нас нашлись, случайно. Но это наши люди, которые любят это направление искусства.

– А самоцензуры в связи с жизнью на спонсорские средства нет?

– Нет. Мы с ними все обговариваем сразу. Если человек дал деньги, посмотрел спектакль, и он ему не понравился, человек может прийти и рассказать, что именно ему не понравилось, только и всего. И в общем люди на это готовы, они же не дураки, они понимают, что это не музыку в ресторане заказывать.

P.S. 21 и 22 февраля на малой сцене Театра драмы состоится премьера спектакля «Класс Бенто Бончева» по пьесе Максима Курочкина. Это первая театральная режиссерская работа Михаила Угарова за пределами Москвы. Начало спектакля в 21.00, это первая постановка, отмеченная в репертуаре театра пометкой «18+». Специально для саратовской постановки драматург Максим Курочкин дописал к пьесе другие начало и конец.

Оцените новость
0
Новости партнеров
42 (411)
от 6
декабря
2016
ЧИТАТЬ СВЕЖИЙ НОМЕР В PDF архив
Мы еще и «золотое сечение России»
В Саратове со сдержанной помпой прошло торжественное празднование 80-летия Саратовской области.
Губернаторы ждут списков
В общем, пока наша территория жила своей жизнью, в федеральных средствах массовой информации появилась утечка из администрации президента.
Директор СПГЭС ответит за нарушения
Поставщик ресурсов неправомерно начислял плату гражданам, установившим счетчики электроэнергии, поддавшись на уговоры коммерсантов.
«Саратов – пуп земли»
На стенах Театрального института появились две мемориальные доски.

>> ВАШЕ МНЕНИЕ
архив

Наталья Касперская заявила, что данные о россиянах в сети в целях безопасности должны принадлежать государству. Готовы ли вы подарить свои данные (поисковые запросы, переписка, фото и видео и пр.) властям?
Проголосовало: 85
1
Реклама

>> ИНТЕРВЬЮ
архив

Новый прокурор Саратовской области Сергей Филипенко на встрече с журналистами о работе ведомства

>> СОЦСЕТИ