Интервью
Галина Тюнина: «Предощущение войны – это даже страшнее, чем сама война»
02.12.2014 // 14:26
Комментарии:0
Просмотры: 2550

В рамках Третьего театрального фестиваля имени Олега Янковского саратовские зрители смогли увидеть известный спектакль «Война и мир. Начало романа» прославленного театра «Мастерская Петра Фоменко». Происходящее на сцене завораживало, казалось, играет каждый миллиметр сценического пространства, а ткань повествования плетется, как кружево. Действие было разбито на три акта. От сцены к сцене актриса Галина Тюнина превращалась из Анны Шерер в графиню Наталью Ростову, чтобы потом стать Марией Болконской. В свое время артистка удостоилась премии «Золотая маска» за эти роли. На следующий день мы поговорили с Галиной о том, что предчувствие войны страшнее, чем сама война, о мастерах, на которых она равнялась в своей жизни, и о том, что не совершить поступок – это тоже судьба, потому что ничто не исчезает бесследно.

– Галя, спасибо вам за вчерашний праздник. «Война и мир» – постановка 2001 года, а он не потерял своей остроты и свежести, смотрится на одном дыхании. Как вам удалось сохранить спектакль в первозданном виде?

– Мне трудно ответить одним словом. Мы его любим – это прежде всего, а любое дело нужно сохранять любовью. И, конечно, это Петр Наумович, спектакль сделан его тонкими руками. Сделан для артистов. Это значит, что артист, взрослея, не молодея, имеет возможность менять свою роль в соответствии с тем возрастом и опытом, который к нему приходит. И настоящие, живые спектакли дают для этого все возможности. Они не разрушаются, потому что сохраняются желанием жить. Таких спектаклей очень мало. Я думаю, что в ближайшие сто-двести лет таких спектаклей не будет. Они возникают в связи с тем, что есть такое явление, как Петр Фоменко. И, конечно, хочется, чтобы этот спектакль видели люди, чтобы он жил. Но при этом он меняется, меняется в связи с нами, артистами, которые его играют. Это закон жизни, но это тоже вносит в него живое ощущение, которое зритель считывает, когда его видит. Сегодня он отзывается так же, как отзывался десять лет назад. Может быть, какими-то другими гранями, может быть, обостряются какие-то вещи, которые мы сегодня воспринимаем острее, чем раньше. Тема войны, к сожалению, продолжает быть актуальной. Тема отцов, которые отправляют своих детей на войну. Несмотря на то, что сейчас XXI век и война с Наполеоном давно позади. Сегодня я ездила на кладбище к Валентине Александровне Ермаковой, и водитель такси рассказал, что на этом кладбище лежат гусары, погибшие в Бородинском сражении. И думаешь, боже мой, вот вчера мы играли спектакль, сегодня я еду к своему учителю и понимаю, что рядом лежат те люди, о которых мы вчера говорили. Как это все близко, рядом, смешано, и как трудно сказать, что современно, а что нет. Это по поводу как и что сохранять. Главное, во имя чего сохранять. И я очень рада, что этот спектакль жив.

Петр Фоменко– Когда смотришь спектакль, невольно сравниваешь свои ощущения с первыми впечатлениями после прочтения романа. Тогда, например, жена Андрея Болконского Лиза представлялась мелковатой и глуповатой, а сейчас ее слова о войне кажутся чуть ли не самыми мудрыми. Такой спектакль мог поставить только настоящий мастер.

– Для меня он сегодня есть. Он присутствует, он с нами. Это не пафосные слова, я действительно это ощущаю. Да, его нет физически рядом, но он есть. Когда идет спектакль, зрители его смотрят, я понимаю, что нет ничего более живого, чем это. Для меня некоторые люди, которые ушли, более живые, чем огромное количество людей, присутствующих в этой жизни, но не вызывающих это ощущение реального присутствия и контакта с ними. Петр Наумович был очень скромен в отношении своей жизни и невероятно погружен в свою работу. Он учил нас – и мы так обучены, так воспитаны – что единственный повод для дружбы, для любви в театре – это работа. Если есть работа, то есть любовь, есть бережное отношение друг к другу, есть что сохранять. И есть что терпеть, потому что любовь связана с терпением, с умением прощать, переждать, с умением понять друг друга. Любви без терпения не бывает. Люди могут терпеть только любя.

Галина Тюнина – актриса театра и кино,
заслуженная артистка России.
В 1986 году окончила Саратовское
театральное училище им. И. А. Слонова
(курс Валентины Ермаковой), затем
два с половиной года работала
в Саратовском драматическом театре
им. Карла Маркса под руководством
Александра Дзекуна. В 1988 году
поступила на актёрский факультет
ГИТИСа на курс Петра Фоменко. Сейчас
Тюнина – ведущая актриса Московского
театра «Мастерская Петра Фоменко».

И мы приучены, что для артиста самое – главное каждый день в 11 утра приходить на репетицию, а вечером выходить на сцену. И, в общем, никогда от этого не отдыхать. У нас в театре не существует до сих пор выходного дня. Его нет и никогда не было. Правильно это или неправильно, я не знаю, но в любом случае нам не от чего отдыхать, мы к этому привыкли. Как можно отдыхать от жизни? Вот такие ощущения у меня остались от Фоменко, как у артистки, как у его ученицы. А какой он был режиссер, мы можем судить по тому, сколько он оставил после себя. У меня такое чувство, что он запустил некое колесо, которое работает и крутится. Это, наверно, не вечный двигатель, но это почти вечность. Это будет длиться очень долго помимо всего, что будет происходить с нами и с театром, но это запущенное сердце будет биться его усилиями.

Любовь у него была к русской литературе как выраженному русскому слову. Слово есть действие, словом можно многое изменить, донести. Мы слушаем друг друга – мы слышим друг друга. Поэтому русская литература, русский язык для него были первостепенны в театре. Безусловно, русскому театру он служил. Соответственно, это любовь к русскому человеку, который придет, услышит и воспримет.

Мы очень много ездили по заграницам одно время. Мы объездили всю Францию, были в Испании, Японии, Колумбии и других странах. И нигде Петр Наумович не был так счастлив, как тогда, когда спектакли попадали в города, где жили русские люди, способные воспринимать спектакль без титров, без каких-либо изменений, на том языке, на котором произведение было написано. Толстой, Островский, Чехов... Можно это назвать классическим репертуарным театром, я бы назвала это просто театром, потому что сложно сказать, что есть классика, а что нет. Главное, что это мысль, выраженная в слове. Если отсутствует то или другое, то это перестает быть театром.

Мы видим, что классика современна, когда читаем или смотрим «Войну и мир». Аж мурашки по коже пробегают, когда мы понимаем, что прошло двести лет, а ничего не изменилось. И не изменится. И через триста лет люди будут воевать и не понимать что и как, и жить в каком-то напряженном ощущении и желании мира, все время существовать в этом предощущении войны.

Война и мир

Предощущение войны, мне кажется, это даже страшнее, чем сама война, потому что еще теплится надежда, что все будет хорошо. Поэтому спектакль и называется «Война и мир. Начало романа». Как начало жизни, начало бедствий, каких-то трагических развязок судеб, но в то же время все-таки надежды, что, может быть, чего-то не произойдет и случится что-то прекрасное.

– Вы можете предположить, что когда-нибудь в «Мастерской Петра Фоменко» поставят продолжение романа?

– Не уверена, что это произойдет. Трудно возвращаться к прошлой жизни. Только если кому-то из нас, кто был в этом кругу, придет это в голову. Может быть, это нужно сделать с какими-то молодыми артистами, а кто-то из нас возьмет на себя роль инициатора, кто-то станет режиссером-педагогом, что-то в этом роде. Но пока в моей голове остается этот триптих из «Войны и мира»: пролог, война и эпилог.

– А вам бывает интересно представить, как бы сложилась судьба героев за пределами романа? Существует много произведений с такими художественными предположениями. Например, что бы случилось с тремя сестрами, если бы они уехали в Москву.

– Я понимаю, что это интересно многим писателям, драматургам, режиссерам. Что было бы, если бы это произошло. Но мне кажется, что для того же Чехова это невозможно, потому что для него мечта уехать в Москву сильнее, чем реальное осуществление этой мечты. Ведь именно устремление вопреки тем обстоятельствам, которые вокруг людей, важнее, чем если бы они туда приехали и там живут, и, грубо говоря, у них все хорошо. Это уже не чеховская история, это уже, может быть, наша история, потому что мы проще и не так тонко чувствуем. Мне кажется, Чехов пронзителен именно этими вещами, несбыточными в жизни. И не надо этого бояться. Если в жизни чего-то не случается, это тоже судьба. Устремление важнее, настроение...

– Опять-таки предощущение...

– Да, предощущение. У трех сестер способность выжить в условиях, которые, казалось бы, не предполагают этой возможности, для меня это сильнее, чем если бы они собрали свои чемоданы, сели в поезд и уехали. Они не могут уехать: друг от друга, от жизни, от этого дома, который в итоге их как бы отторгает. Это жизнь не во имя исполнения своих желаний, а жизнь во имя другого.

– Каково вам сейчас приехать в Саратов? Вы же давно здесь не были.

– Это и прекрасно, и сложно. Сложно потому, что уже многих нет, кого я здесь знаю. Образовались какие-то дыры в пространстве, которые нельзя закрыть. И время не лечит, оно все оставляет как было. Поэтому я не могу сказать, что я испытываю невероятную радость, возвращаясь сюда. Иногда у меня есть ощущение пустых комнат. Но есть в этом и момент счастья, и поклон этой сцене, где я когда-то начинала. Очень важно вернуться в ту точку, где состоялась твоя первая попытка полететь. Я чувствую огромную благодарность тем людям, которые были рядом со мной. Чувствую огромную дистанцию между той собой и сегодняшним днем. Я не знаю, когда я была лучше: тогда – с моим неумением, наивностью, но желанием этим заниматься – или сегодня, когда что-то уже стирается годами, наработками, опытом. Опыт не всегда делает нас лучше, иногда в этом смысле неопытность более пронзительна и чиста. Но и от опыта я не отказываюсь, конечно, и он при каких-то обстоятельствах дает нам что-то почувствовать больше и глубже. Это такие противоречия в жизни, когда хочется оставаться молодой и юной, но, с другой стороны, жизненные приобретения дорогого стоят, и наше старение, оно ценно. Поэтому возвращаться к себе прошлой мне бы тоже не хотелось. Но утрата все равно остается какой-то щемящей нотой.

– А вы хорошо помните себя ту, что училась в театральном училище?

– Я хорошо помню не себя, наверное. Я хорошо помню то, что было вокруг меня, тех людей, которые были рядом, те работы, которые мы вместе делали, безусловно, Александра Ивановича Дзекуна, который очень много здесь определял и в этом театре, на этой сцене, и для меня лично. Я рада, что попала в связку именно с тем временем, с теми артистами. В саратовском театре очень мощная база, есть корни, есть на что опереться.

Война и мир

– Вы учились на легендарном курсе Валентины Александровны Ермаковой. Поддерживаете ли вы отношения с однокурсниками?

– Да, мы поддерживаем отношения. Мы достаточно редко встречаемся, хотя живем рядом. У каждого из нас своя работа и своя жизнь, но где-то внутри мы чувствуем, что мы вышли из одной шинели, что мы все имеем отношение к Валентине Александровне. И всегда радостно, когда таких встречаешь: я у Ермаковой, и я у Ермаковой... Невероятная связь, опять же корни, корневая система. Есть корни – значит, есть дерево.

– Фестиваль носит имя Олега Янковского. Какие ваши любимые роли у Олега Ивановича? Какое у вас осталось ощущение от него?

– Он большой артист, мастер, человек, у которого можно учиться даже сейчас, когда его нет. Его работы живы, присутствует возможность «держать за руку». Он артист удивительной техники, удивительных каких-то вещей, которые он умел делать, и я думаю, что, возможно, сейчас никто и не умеет так, если никому не удалось перехватить из рук эту школу. Ему невероятно везло с режиссерами, потому что если посмотреть, с кем он работал, ты поймешь, какую школу жизни он прошел. Мне кажется, он невероятно умел и любил учиться, это видно. Только такой человек мог сохранить и скромность, и красоту лица, потому что это связано с каким-то внутренним движением. Его облик, образ до сих пор трогает людей, влюбленность в него – это не влюбленность в красивого мужчину, скорее, в редкость явления. Он никогда не был звездой, потому что звезда – это достаточно пошлое слово, ничего не определяющее. Явление – да. Редкое. Счастье, что он был.

Счастье, что он связан с этим городом, это возможность вокруг его имени собирать артистов, театры, каким-то образом людей связывать. Что еще может пожелать артист, который отдал жизнь профессии, – чтобы после него все не исчезало, а, наоборот, заставляло думать и говорить.

Олега Ивановича я знала очень мало, буквально два раза в жизни нам удалось пообщаться. Я помню его голос, невероятной красоты даже по телефону. Один раз мы встретились на Мосфильме и пытались договориться о какой-то совместной работе, которая потом не произошла. Но даже эти краткие мгновения я очень хорошо помню. И еще мне хотелось рассказать одну вещь. Как-то раз я пересматривала фильм «Крейцерова соната», я уже была взрослой артисткой. В очередной раз я была потрясена и не понимала, как он это делает. И дальше у меня появляется желание позвонить ему и сказать, что он абсолютно гениальный артист. Такое чисто человеческое желание сказать, что он для нас для всех значит, какое движение души он вызывает у других людей. Я этого, конечно, не сделала, потому что смутилась, подумала, зачем ему в очередной раз слушать какие-то высказывания в свой адрес. Ругаю себя сейчас за это, потому что думаю, любому артисту, даже тому, кто вроде бы не нуждается ни в какой похвале, все-таки важно знать и слышать, что где-то кому-то от его работ возвращается человеческое тепло и профессиональная необходимость в нем. Я этого не сделала, и я извиняюсь перед ним сейчас. Благодарность артисту никогда не бывает лишней или назойливой.

– То есть вы с Олегом Ивановичем могли стать партнерами на площадке. Всегда важно, кто будет рядом с тобой, и вы говорили об этом на пресс-конференции. В этом смысле вам, наверно, повезло с партнерами в фильме «Дневник его жены», где вы снимались вместе с Андреем Сергеевичем Смирновым и Евгением Мироновым.

– Да, эту работу я люблю и по ней, наверно, меряю все остальные предложения. Надо идти не на понижение, а на усложнение задачи, чтобы было интересней, по крайней мере так же интересно, как было в работе с Лешей Учителем. Поэтому я придираюсь. Может, я к себе тоже придираюсь и стараюсь быть требовательной. То же касается и Олега Янковского. Он не кинулся в режиссуру кино, хотя то предложение, о котором мы с ним говорили, это была попытка снять кино как режиссеру и сыграть в нем. И мне кажется, он очень мудро почувствовал и не стал этого делать, что тоже вызывает у меня невероятное уважение. Он не пускался во все тяжкие, был верен своей профессии. Там он искал совершенство, работал над собой, был терпелив и тонок, что напрочь отсутствует сегодня в молодых артистах, которые теряют эту грань требовательности к себе и понимание, что такое профессия. А Янковский мог двенадцать часов сидеть на площадке, ждать, когда тебя вызовут в кадр, держать на лице грим, приклеенные усы и при этом быть не капризным, он понимал, что в этом ожидании и есть твоя линия кино, а не в том, чтобы снимали лично тебя. И это был артист, который мог себе позволить все что угодно. Такие люди для меня определяют тот уровень, на котором хотелось бы оставаться.

– Как вы думаете, почему у молодых актеров такие проблемы с дисциплиной и самоорганизацией?

– У молодежи всегда проблемы. Молодежь эгоцентрична, она притягивает к себе жизнь, не из себя отдает. Это естественно, это возраст, это природа, это мощная физически молодая жизнь. Это со временем ты понимаешь, что не под себя нужно, а от себя, и иногда интерес к другому человеку важнее, чем интерес к самому себе. Тем более в нашей профессии, мы же все-таки живем другими жизнями и судьбами. Рядом должны быть учителя, люди, которые помогут определить твое направление. Надо сравнивать себя с такими людьми, как Янковский. Как говорила Раневская: если уже славы Чаплина и Шаляпина я не достигну, то о какой славе вообще может идти речь? Поэтому каждому молодому артисту я желаю найти учителя, не в смысле идеологии, идолопоклонничества, а в плане веры, что путь этого человека может быть каким-то светом в конце туннеля. Идти за ним, доверять. Наша профессия передается из рук в руки. Связывать поколения необходимо. Иерархия в театре нужна, без нее школы как таковой не существует. Мне кажется, что в театре, где все на равных, есть какая-то ошибка. У младших всегда должны быть старшие. Театр – это дом, семья.

– Как вы видите жизнь, которая происходит за пределами театра, в стране в целом?

– Ну, во-первых, театр – это не забаррикадированное пространство. Это просто точка, откуда лучше и больше видно. Вообще, если мы говорим об искусстве как о каком-то особенном деле, отождествляя себя со всем, что происходит в стране, то ему в этом плане несвойственно быть ни своевременным, ни чересчур активным, заботящимся о том, какая точка зрения или мнение у меня по тому или иному поводу. Мне кажется, искусство свободнее. Я не к тому, чтобы от жизни отходить, нет, надо быть с ней связанным. Но именно театр и дает возможность быть сегодня и связывать время между собой. Как я говорила, иду к Валентине Александровне, а там лежат гусары, а вчера я играла Толстого... Все вокруг друг друга держат за руки, а ты это все объемлешь и думаешь: как хорошо, что никто никуда не исчезает и ничто никуда не уходит. Все не зря.

Оцените новость
1
Новости партнеров
41 (410)
от 29
ноября
2016
ЧИТАТЬ СВЕЖИЙ НОМЕР В PDF архив
Загнанные в подполье
Полиция попыталась сорвать занятия Школы расследователей в Москве.
Словно друг юности умер
Знаете, так бывает: дружил с человеком в молодости. Общались достаточно близко, а потом жизнь развела. Встречались разве что случайно. Потом узнал, что болеет. Потом – что умер.
«Облава» на Быковых?
На поливных полях Марксовского района стартует сезон «черных раскопок».
Кредитная трясина
По данным газеты «Коммерсант», объем просроченной задолженности застройщиков Саратовской области за 10 месяцев 2016 года составил 9,63 млрд рублей. Это 59% от общего объема задолженности строителей региона.
Каждый ход хуже предыдущего
Направо пойдешь – социальный бунт обретешь, налево пойдешь – в долговую яму попадешь.

>> ВАШЕ МНЕНИЕ
архив

Вячеслав Володин лишил депутатов Госдумы новогоднего корпоратива. В областной думе тоже отказались от новогодней вечеринки. Будете ли Вы отмечать Новый год с коллегами?
Проголосовало: 481
Реклама

>> ИНТЕРВЬЮ
архив

Новый прокурор Саратовской области Сергей Филипенко на встрече с журналистами о работе ведомства

>> СОЦСЕТИ